Неприкосновенный

      — Это Вхагар? — Эйрис всем телом тянется к яркой зеленой иллюстрации перед собою.              — Да.              — Она была такой маленькой?              — Все мы были маленькими, — Эймонд перебирает тонкие серебряные прядки на мысу его головы, второй рукой придерживая книгу, — и она тоже. А это кто возле нее, помнишь?              — Висенья, — Эйрис переводит палец вбок и любопытно оглядывается на отца. — Она — моя бабушка?              — Нет. Ты и я — от крови королевы Рейнис…              Мейстер Гормунд вырастает перед ними, возвратившись из отведенного под его дела угла покоев, и Эймонд без всяких слов все понимает, едва бросив взгляд на простую деревянную игрушку в затянутой защиты ради в перчатку руке. Мейстер кивает ему, когда их глаза встречаются.              — Моя лошадка, — его мальчик хлопает своими большими баратеоновскими глазами, и тянет пухлую ладошку к игрушке, морозную дрожь пуская Эймонду вниз по спине.              — Она новая, верно? — спрашивает он, тая от сына надлом в голосе и руку его мягко убирая в сторону от беды. — Кто тебе ее подарил?              Эймонд не отпускает покуда от себя его руки, поглаживая ее в своей большим пальцем. Он думает, Эйрис ему ничего не ответит. Он думает, Эйрис не вспомнит, если и вовсе она не была попросту подброшена, пока он не видел. Он ошибается.              — Марис ее принесла, — по-детски невинно рассказывает Эйрис и ощупывает крупное кольцо на отцовском пальце. — Я буду ездить на настоящей, когда буду большим. Она сказала. А я хочу на драконе, как ты…              Взамен ответа Эймонд долго целует его в висок, а следом — в веснушчатую щеку, прежде чем отдать Мие и взмахом руки указать ей на дверь:              — Отнеси принца к моей матери.              Эймонд едва может дышать от захлестнувшей его ярости. Она болью вкручивается в самое нутро, раскурочивает его острым наконечником копья и распарывает всему миру на обозренье, оставляя лишь беспомощно истекать кровью.              — Дрянь, — шепчет он пересохшими губами, когда створка двери скрывает его от глаз сына, и тут же оказывается на ногах, — поганая двуличная дрянь…              Пальцы до боли впиваются в край туалетного столика, и Эймонд сгибается над ним, лишенный способности дышать полной грудью. Глаза его наливаются кровью и подло жгутся, голова идет кругом, а крик когтями рвется прочь из груди…              — Сука! — рукой он в бешенстве сметает свои малочисленные пузырьки на пол.              Он отворачивается прочь прежде, чем собственное перекошенное лицо увидит в отражении, и мейстер Гормунд пятится от него, сам того не осознавая, напуганный этой переменой. Осколки хрустят у Эймонда под ногой, когда он срывается с места.              — Дай ее мне, — голос его делается подобен рычанию, — я отправлю ее в камин!.. А потом, когда я доберусь до этой…              — Мой принц, — пытается воззвать к нему мейстер, руку отдергивая прочь, как от огня, — у нас нет иных доказательств кроме этой игрушки, одумайтесь!..              Слова его и впрямь действуют на Эймонда отрезвляюще. Ведь и правда, как ему будет поквитаться с падчерицей, если он не добудет доказательств ее вины?.. Он ступает пару шагов на скверно слушающихся ногах и тяжело опускается в свое кресло, бездумно глядя на закрытую книгу.              — Ужели я столь наивен, чтобы не понять сути предательства сразу? — он качает головой, на плечах вдруг ощутив всю тяжесть своего положения. — Кому бы еще желать избавления от моего сына, как не тем, кого он оттолкнул прочь от отцовского трона… А Марис, эта гнусная змея, была подле него в оба раза…              Марис лишь третья из падчериц по старшинству — впереди нее идут Кассандра и Эллин, а это значит… Отношения их были трудны задолго до того, как Эймонд преступил порог их дома, характер у каждой был в своей манере тяжел, но способна ли была Марис интриговать и против брата, и против обеих старших сестер, чтобы сделаться правящей леди? Или, уж скорее, все они знали и согласны были с нею в этом проступке ради вознесения на трон Кассандры?..              — Вы были с ними добры, мой принц, — удивляет его вдруг своим тихим голосом мейстер. — Леди Эллин достойно вышла замуж благодаря вам, а леди Марис и Флорис сделались королевскими фрейлинами — великая часть, о которой лишь мечтают многие девицы даже Великих Домов.              Эймонд находит себя горько усмехающимся этим словам. Из всех людей…              — Ты знаешь мой проступок перед ними, — дозволяет он себе облечь в слова впервые, — возможно ли, чтобы знали и они?              — Вы знаете мое мастерство, мой принц, — мейстер качает головой, — и мою доказанную многократно преданность вам и вашей семье. Ни одна живая душа не узнала и не узнает от меня ничего, что смогло бы вас опорочить.              Эймонд кивает в сторону, прикусывая кожу на пальце, прежде чем подняться из кресла, отбросив постыдный миг слабости в сторону, будто сброшенную кожу. У него нет права предаваться страхам и жалости к себе — уж точно не перед ними.              — Идем, — собственные размашистые шаги Эймонд устремляет прочь из комнаты, — с этой минуты пусть забота эта принадлежит не тебе, но верным палачам моего брата.

***

      Люк немало удивляется его появлению на пороге своих покоев, но с толку его не сбить — Рейнира, должно быть, на славу отточила в нем мастерство придворной вежливости при обращении с омегой.              — Как ваше самочувствие? — интересуется Эймонд, проходя в комнату. — Я не спросил сразу, но вы ведь упали с коня на ристалище.              Люк ярко смущается подобному интересу.              — Ничего опасного, правда, лишь пара ушибов, — отзывается он, взгляд уронив себе на ноги. — Меня много больше беспокоит то, что я не сумел преподнести вам своей победы.              Чудной он все же, право слово, ужасно чудной.              — Победа досталась чемпиону королевы Бейлы, вам наверняка известно, — Эймонд качает головой. — Достойный итог для турнира в ее честь, я на вас не в обиде.              Ее упоминание разжигает в Люке искру интереса:              — Королева… как она поживает? Ребенок?..              — Мальчик.              — Вот как? Еще один?              — Мальчик — омега, — Эймонд усмехается, — не я один теперь во всей нашей семье.              Их договор сохраняет силу. Как оба они с Эйрисом достигнут возраста — их поженят с королевским размахом. Так Бейла поспешила сказать ему, как только он явился ее навестить (сразу вслед за тем, как пожаловалась на хохотавшего от новости о четвертом сыне до икоты Эйгона). Это будет вовсе не так, как будто бы в постыдной тайне сочетали браком с лордом Борросом самого Эймонда. Достойный омега почти что его возраста. Чего же лучшего мог он отыскать для Эйриса как его родитель?              — Я не свежие вести вам принес, принц, — Эймонд проходит глубже в его покои, вынуждая Люка вместе с собою отойти от дверей, — а свою благодарность. Вы, как выходит, вот уже во второй раз спасли моего сына. Это мне много важнее турниров и побед.              Люк глядит на него большими глазами, едва ли моргая.              — Так значит, — выдыхает он, — игрушки…              — Игрушка, — Эймонд замирает подле кресла, руку опустив на спинку, но не находя в себе сил спокойно сесть. — Я, как мне пришлось узнать, пригрел клубок змей на своей груди, — слова зло режут его изнутри, от живота к самому горлу, — и не все мои падчерицы согласны были с тем, чтобы трон их отца достался его сыну.              Он не собирался донимать племянника гнусными подробностями, но тот сам вдруг указывает на выбранное Эймондом кресло у огня:              — Присядете? Если позволите мне наглость расспросить вас о случившемся.              У него добрая улыбка и обезоруживающие в совершенстве глаза — такие, как он, Эймонд боится, кончают плохо, заведенные в дурные места собственной наивностью. Но в самом себе он обнаруживает вдруг неподобающую его положению неспособность отказаться. Он садится, и Люк устраивается напротив него.              — Трое моих падчериц, пребывающих нынче в Королевской Гавани, были допрошены, — Эймонд проглатывает отвратительное зрелище двух вырванных ногтей, которые прежде своего признания стерпела Кассандра. — Старшая созналась в сговоре с Дорном — те помогали ей людьми, доставившими ко двору пойманных в лесу змей, и ядами в обмен на то, чтобы я и Вхагар никогда не показались больше у их границ, а сама она сделалась бы правящей леди Штормового Предела. Леди Марис признала свое участие в этом гнусном плане — это она принесла отравленную игрушку Эйрису, покуда сестра ее отвлекала мое внимание пустыми беседами. Леди Флорис… либо и правда ни о чем из их дел не ведала, либо же все мужество дома Баратеонов родилось на свет вместе с нею.              Ему тошно лишь за нее. Флорис и правда полюбилась ему почти сразу — она первой приняла его, чужого и одинокого, в бывшем ее домом замке. К ней заглянуть Эймонд в себе сил малодушно так и не сыскал…              Люк слушает его, не перебивая, пока не подмечает прореху в его речах.              — Вы говорите о троих, а что же до четвертой?              — Вызвана в столицу, — Эймонд дергает подбородком. — Под иным предлогом. Я намерен выкорчевать угрозу с корнем, не оставив ей и шанса, и вас прошу о содействии — в вашем молча…              Эймонд осекается от тепла, вдруг накрывшего его руку на подлокотнике — племянник сжимает ее в собственных ладонях. У него хорошие руки, думается не к месту, знакомые и с мечом, и с лаской, с какой он держит.              — Вы не заслужили, — шепчет ему Люк доверительно, — знаю, что не заслужили.              Он будто смотрит сквозь, не оставляя пути прикрыться — видит самое потаенное и стыдное. Говорил бы он так, знай он правду о судьбе лорда Борроса? Отчего-то с ним Эймонду верится — да, говорил бы. Тот, кто так рвался помочь с чужой бедой, едва еще его зная, кто готов был стать глухим слепцом против всех гнусностей, что мог об Эймонде узнать, кто прежде самого Эймонда понимал, что ему хочется услышать… Он нашел бы оправдания, каких Эймонд не дозволял себе сам, он бы принял.              Эймонд понять себя не может. Не понимает, как тянется вперед, как вдруг лицо Люка видит ровно перед собою и как привлекает его к себе, не спросясь, губы отчаянно смыкая с губами…              Поцелуй у них выходит неловким: Эймонд жмется слишком сильно, а Люк совсем не сразу соображает, что же с ним делается. Когда понимает — хватает за плечи, от себя не давая никуда подеваться, и гладит по лицу, покуда Эймонд не ослабляет своего воинственного напора и не открывает глаз.              — Можно? — спрашивает багровый совершенно племянник одним лишь мягким и волнительным колебанием воздуха вместо голоса.              Эймонд вновь смыкает веки вместо слов, и Люк ладонями сгребает его за шею, целуя так, что по спине бегут мурашки, — пробует его, будто редкое вино, губами прихватывает за нижнюю губу, и в первый миг Эймонд торопеет, а после и сам на пробу пытается сделать так же в ответ, ловко все за ним схватывая.              — Эймонд… — собственное имя восторженным стоном на его губах дыбом поднимает каждый волосок на теле, и Эймонд себя дозволяет увлечь под новый шквал.              Губ его мало на губах и на лице, натертых мечом, но ласковых рук мало, мало сбивчивого шепота промеж поцелуев… В себя во времени потерявшегося Эймонда приводит лишь собственный же его запах, какого он не ощущал обычно сам. Не в такое время.              Внизу у него делается вдруг срамно мокро, будто настырный жар настиг его прежде срока.              Его это, вопреки собственной же инициативе, пугает — он сам в толк взять не может, что же с ним такое делается.              — Доброй ночи, принц, — лепечет он рассеянно, бросаясь прочь к двери, пока альфа не воспользовался его постыдным состоянием.              Люк все наверняка о нем понимает — ему гадко от этой мысли, — но уж хотя бы не пытается остановить.

***

      Люка Эймонд с того дня избегает всеми силами, и в конце концов тот перестает срываться с места, завидев его в противоположном конце коридора, а вместо того начинает опускать глаза и лишь кивать в приветствии, даже столкнувшись лоб в лоб. Эймонду бы этому порадоваться… но ему делается тошно.              Он не может перестать размышлять о том, какова была бы жизнь, отдай его отец за альфу их же крови, избрав такое наказание за непослушание вместо своего многолетнего молчания. Отдал бы он его старшему племяннику? Едва ли, быть мужем будущему лорду Харренхолла было бы уж слишком почетно. Наверняка тогда он достался бы Люку. Они бы поженились, когда тот стал достаточно взрослым, а до того Эймонд жил бы себе в удовольствие. Они поселились бы в Королевской Гавани… а может и в Харренхолле, как знать. Понравилось бы там Вхагар, ему любопытно? От Эймонда бы никто не требовал рождения мужу наследников — зачем они принцу без наследства? — а может, и вовсе ему бы удалось избежать даже консуммации их брака. Он летал бы на Вхагар целыми днями, в замок возвращаясь лишь после заката, ездил бы на охоту, бился бы на мечах хлеще мужа, участвовал в турнирах. А может… может, он бы захотел родить детей? Для себя. Эймонд думает об этом, наблюдая за умильно хмурящим темные брови и дующим губы Эйрисом, играющим с поправившейся Дженни в другом конце комнаты. Может, он бы сам захотел сделать Люка отцом, налюбовавшись на его забавы с младшими братьями и сестрой? Может, Люк и правда растопил бы его сердце, обращаясь с ним совсем не так, как лорд Боррос?..              Весьма скоро Эймонд понимает, что же было источником всех этих дурных и в совершенстве нелепых мыслей в его голове — по всем признакам, вот-вот уж настанет пора для новой течки. Это всегда было для него дурным временем, которое заглушалось отварами мейстера Гормунда, но никогда не засыпало до конца, запирая Эймонда в стенах его покоев по крайней мере на пару дней. Он всегда едва выносил эту часть своей природы, но теперь она пробуждает в нем чувство, родственное ужасу, — как может он провести свой жар в близости от откровенно жаждущего его альфы? Что, если вопреки своему прежнему благородству тот решит воспользоваться возможностью его беспамятства и животного распутства? Пожелает овладеть им, применив свое обольстительное коварство? Сколько замков и сколько стражников уберегут Эймонда от беды тогда?..              — Собери вещи Эйриса, — велит он в один из дней, когда Мия впервые подносит ему приготовленный мейстером отвар.              — На прогулку? — моргает та в растерянности, и Эймонд огромным усилием воли давит в себе раздражение.              — Мы вернемся в Штормовой Предел, — он берет в руки еще слишком горячую чашку и поспешно дует на поверхность. — Завтра… — тупая и тянущая боль внизу живота заставляет его на миг прикусить язык. — Нет. Мы с Эйрисом улетим на Вхагар сегодня же. А вы соберите наши вещи и поезжайте следом.              Он видит немой вопрос в ее взгляде, но его заботы — не ее ума дело. Девушка кланяется ему, прежде чем отправиться позвать себе в помощь в покоях матушки развлекающую Эйриса Дженни.       Старшая сестра застает его уже натягивающим летные перчатки, а служанок — торопливо складывающими вещи в сундуки.              — Оставьте нас, — велит им Рейнира, пальцы обеих рук сплетя меж собой.              Эймонд не ждал ее и уж тем более не искал с нею встречи, но причина ее визита ему отлично известна. Он глядит в сторону от нее, не желая даже по случайности повстречаться взглядом.              — Ты нас покидаешь? — спрашивает она, дождавшись, пока закрывшаяся позади Мии дверь не оставит их наедине.              Эймонду страх как не хочется никаких объяснений. Ни перед ней, ни перед ее сыном. Он жаждет теперь лишь спокойствия… и уединения от всех на время своей беспомощности.              — Я задержался здесь дольше, чем замышлял, — роняет он сдержанно. — У меня образовались дела в мо… во владениях моего сына, требующие моего присутствия.       Рейнира проходит к одному из кресел, не ожидая от него приглашения, и, не желая ронять лица, Эймонд садится напротив.       — Твой еще совсем мал, — губы ее трогает улыбка, — но не думай, что беспокойство о них исчезает с годами. Напротив, беспокоить тебя начинает куда больше дел. Никаких режущихся зубов и разбитых в играх носов, но место их занимают заботы куда более трудные. Скажем… женитьба.       Эймонд вскидывает голову, не позволяя себе роскоши показать ей свое беспокойство. Много ли ей известно или все лишь догадки?       — Мне это понять будет нелегко. За моего сына уже сосватан новорожденный сын короля и королевы.       — Пусть боги подарят им долгую и счастливую жизнь, — Рейнира остается непроницаема к его нежеланию вести беседы о Люке. — Мой старший сын на днях тоже был помолвлен с девицей из дома Фреев. А вот мой средний, Люк… Он меня немало беспокоит с той поры, как мы гостим в Красном Замке.       Губы все так же горят воспоминанием об их поцелуе, и Эймонд одергивает себя, едва не коснувшись их пальцем. Он не целовал альф прежде мужа… да и того с невеликой охотой, уж скорее от обычного приличия, предшествовавшего брачной ночи. Люка он поцеловал сам, совсем не как мужа когда-то, и целовать его продолжил бы, не ощути он вдруг опасности. От себя. От того, на что еще сделается способен в сладком бреду…       — Принудить я тебя не могу, разумеется, — заговаривает Рейнира вновь, так и не получив никакого ответа, — но прошу тебя о честности с ним. Без разбитого сердца он уже не обойдется, но эта боль — спутник всякой юности. Ты не терзай его ложными ожиданиями. Не желаешь его видеть подле себя мужем — так ему и скажи, пусть не строит себе лестных иллюзий на твой счет.       Эймонд отводит глаза, кусает губы. Отчего сестре думается, будто он в делах сердечных много опытнее ее сына и способен к подобным беседам? Ему не приходилось прежде даже встречать альфу, что смотрел бы на него с влюбленностью в глазах, чего уж речи вести о том, чтобы обжечь кого-то жестоким отказом во взаимности? Да и какое, право, дело ему до Люка? У него есть собственный сын, желающий его внимания, так отчего б ему возиться с чужим, уж давно головой подпирающим иные потолки и способным стать отцом собственным детям?       — Я не буду никак терзать и искушать твоего сына, даже по случайности, — изрекает он все же, тщательно подумав над словами и взгляд свой спрятав от нее в неясном смятении. — Это я тебе обещаю.