Молитва

Дима снова просыпается в холодном поту. Рядом посапывает Серёжа - будить его своими кошмарами не хотелось. Тяжело сглотнув, мужчина поднимается с постели и осторожно проходит на кухню. Наливает стакан воды и стоит у столешницы, задумчиво смотря в стену. Кажется, он бы так ещё долго простоял, но за спиной слышатся шаги, а затем и тяжелый вздох: - Ты чего подорвался-то? Время видел? Третий час ночи. Мужчина же только оборачивается, натыкаясь взглядом на сонного Костенко. Киняев даже не успевает натянуть улыбку, как Серёжа подходит ближе и обеспокоенно смотрит в его глаза. Понимает, что что-то да не так. - Что случилось? - Костенко наклоняет голову в сторону, будто из этого положения может уловить все эмоции на чужом лице. - Ничего, - сухо отвечает Дима, отставив стакан и наконец улыбнувшись. Вот только улыбка, судя по всему, мужчину не убеждает, из-за чего его уводят за стол. Видимо, для серьезного разговора. - Ладно, ну, просто кошмар приснился. Ничего, со всеми бывает... - Дим, слушай, ну расскажи. Тебе легче станет, а я пойму, что тебя гложет. Пожалуй, можно действительно рассказать Серёже об этом. Они друг другу не чужие люди, да так ещё и самому легче станет. Поэтому Киняев только вздыхает и на месте ерзает. Предстоит забавный разговор о его детстве. - Ну, слушай....

***

Мне тогда было лет шесть. В моем классе был один отвратительный пацан, Адам. Он дразнил всех в классе, а потом обидел моего друга и я хорошенько ему вмазал. Мы катались по полу в классе, пока все скандировали мое имя. Объективно, я был прав. Адам достал всех, даже учителей, но никто не хотел давать ему отпор. Никто, кроме меня. Нас разняла учительница, вернувшаяся на уроки. Но на тот момент я уже разбил ему бровь и выбил зуб. Молочный, конечно. Сам только синяком отделался, ну и пара ссадин. Я помню, как маму вызвали в школу. Помню, как мы сидели у директора, решая вопрос о моем отстранении на неделю. Меня тогда это мало заботило - я сделал то, что должен был и плевать, во что это для меня вылилось. Когда мы ехали домой, мама не произнесла и слова. А я сидел, смотрел в окно и не понимал, что меня ждёт. Обычно, когда я что-то вытворял, мама говорила об этом сразу и я уже знал, что меня ждёт. Знал, что придётся неделю сидеть без приставки, газировки и мультфильмов. В этот раз она молчала до того момента, как мы переступили порог дома. Знал бы ты, как она злилась. Её любимый набор тарелок дрожал в шкафу, пока она сама своими криками заставляла дрожать меня. Потом она потащила меня в зал. Как нашкодившего котенка, за шиворот, как бы я не визжал и не упирался. Швырнула меня на ковер и ушла. Куда, я так и не узнал. Но вернулась она уже с розгами. - Отмаливай свои грехи. Молись, дьявольское отродье, - она вопила так, что я думал, что ещё немного и прибегут соседи. Ага, хер там плавал. Тогда она ударила меня первый раз. Первый раз за всю мою жизнь. Розги, вымоченные в святой воде, так сильно прошлись по моей спине, что я завизжал, как поросёнок. И у неё на лице не дрогнул ни один мускул. Она ударила ещё раз, и ещё, только на четвертый раз я замолил. Не Бога, а её, чтобы она прекратила. Но мать не успокаивалась, била раз за разом, а я, словно приклеенный, сидел на коленях. А я и не знал, что отмаливать! Драку? Так я был прав. Плохую оценку по математике? Все эти простые примеры были для меня слишком легкими, поэтому я их и не решал. Можно было попробовать отмолить мертвую мышь, которую мы с соседским Джеймсом похоронили под мамиными петуниями, но ведь не я её убил. Я бубнел, всё что попало. Я ведь не знал, чего она от меня хочет. - Мамочка, пожалуйста, мне больно! - у меня слезы лились рекой. Если бы только её смущало... - Молись, тварь! Моли Бога о своем прощении! - она в очередной раз рассекла мою спину розгами, а я весь содрогался от боли. Такое ощущение было, что святая вода проходила через одежду и мою кожу, обжигала насквозь, будто я действительно дьявольское отродье. Неужели это нормально? Разве так должно было быть? Я не знал. Я и что делать не знал, поэтому вспоминал все те случаи, когда мама сама молилась. Я сложил руки - в первый раз неправильно, так она меня по рукам ударила. Выгнулся, чтобы больно не было от очередного удара, она ударила меня по ногам. Я шептал, молил, вопил, переходил навзрыд. Казалось, её не устраивали все мои попытки. А может, и не попытки, а я сам? После уже не одного десятка ударов по спине, у меня проступила кровь через рубашку. Она остановилась только после этого. Скорее всего, только из-за того, что не хотела испортить вещь. Всё то время, что я сидел дома, конечно, без приставки и прочего, она со мной не разговаривала. Подзывала меня к себе чёртовым колокольчиком, как собаку. И каждый раз у нее рядом лежали розги. Она заставляла меня молиться каждый день. Перед едой, сном. В церковь меня водила... Но стоило моему отстранению кончится, она стала прежней. Улыбалась мне, говорила со мной, целовала меня. Даже смотрела по другому. Пожалуй, только после её смерти я понял, что, скорее всего, тогда в ней говорила Зона. Решила, что можно отыграться на мелком мне. Такого больше не повторялось. Розги она так и не выкинула, но по совету тетушки Молли, сделала из них букет, перевязав бантиком. Я не вспоминаю о матери плохо. Я люблю её, я так думаю. Просто каждый раз, когда близится дата её смерти, этот блядский кошмар меня преследует. Какие бы я снотворные не пил, каждый раз я сплю и чувствую, как она лупит меня до крови. А я ничего не понимаю и ничего не могу с этим сделать.

***

Серёжа молчал. По его широким глазам было понятно - он в полном шоке. Зато Дима только глазками хлопал, ведь для него это обыденность. - Дим, - Костенко накрывает ладонь Киняева своей. Гладит бережно, заглядывая в глаза, - Это всё позади, понимаешь? Теперь у тебя есть я. Теперь на тебя никто и никогда не поднимет руку. Дмитрий грустно улыбается. Он перехватывает руку возлюбленного, переплетает их пальцы, а затем губами касается костяшек Сергея. - Я тебя люблю, - только шепчет Киняев, вздохнув. - И я тебя. А теперь, прошу тебя, пойдем спать. И, в следующий раз, не стесняйся будить меня. Хорошо?