Часть 1
29 июля 2024 г., 13:42
Я — неловкий, влюбленный и грубый —
Словно ветку цветущую в мае,
Твои юные сладкие губы
Поцелуем горячим сминаю.
Только в мыслях…
Ты — тайная рана
В моем сердце.
Умру — не открою!
Пой о прошлом. О будущем — рано.
Повезет, так погибнешь со мною…
Гирон взирал на поле брани. Конь под ним шёл медленно, устало, припадая. Досталось тоже. Верный друг. Не одно сраженье вместе. Бравый. Но, как и всадник, утомлённый, истрепавшийся за бесконечные годы всевозможных войн. Удел солдата — не раздумывать, не сожалеть, не считать победы, лишь множить раны и растить в себе отвагу, доблесть, славу для небес. В земной юдоли малая награда и утешение. Разве что для молодых. Гирон уже не причислял себя к таким, не ощущал давно бодрую юность, пыл, задор — всё померкло. Руки его были в неотмывной крови, даже не по рукоять меча, не по локоть, но весь он, весь был в ней — в крови повстанцев, воинов из другого государства, порою их семей и даже… лучше и не вспоминать. Впрочем, многие считали, что он, не разменяв и четвёртого десятка, всё ещё хорош собою, несмотря на шрамы и рубцы на теле, на пыль во взгляде, загрубевшие ладони — во́лос всё ещё был зо́лот, стан рельефен, голос мягок и, если удавалось сделать омовенье и умаститься маслом, выпить чарку для блеска глаз — он был пригож. Жаль лишь, что это замечали теперь только девицы в кабаках проклятого Востока! О, Гирон всем сердцем ненавидел эти земли! Не понимал, в чём ценность их для царства, в чём причина этой бесконечной розни, резни за каждый дюйм сухой неплодоносной почвы. Бессмысленные завоевания, выжженные болью границы — продвигались дальше, дальше, и не было конца и края, не было исхода. Скоро восемь лет, как он в строю, пять из них — как полководец. Ни просвета, ни луча надежды. Только кровь, дорога, бой, превратности пути. Чем дальше они уходили, тем скорее забывалась жизнь иная. Порой Гирон уже не мог и вспомнить, как же было до… Какие-то обрывки: мраморный бассейн, бриз, море, звуки лютни, и он в саду отца учится рисовать, пальцы в красках, пахнет тушью и цветами, и он просит служанку оголить плечо, чтоб рисовать натуру — та смеётся, кокетничает, но не трогает, не задевает чувственность Гирона — не так, как, например, их виночерпий — юный Гаро, чьи кудри так сияют при свечах. Обрывки… Красота… Тишь… Журчание воды… Мягкие губы Гаро, его стоны, шёпот… Четырнадцать его портретов написал когда-то Гирон, когда ещё умел, когда мог делать что-то прекрасное вот этими руками, ими же ласкать, касаться нежной кожи, книг и шёлка, или гладкой мякоти олив и спелых вишен. Красота. Гирон любил красивое когда-то… ценил причудливые воплощения природы, чарующие лики, гибкий стан, жемчужный голос. Всё сгорело! Всё! Внутри Гирона пепел и зола. Конь шёл мирно. Вдали виднелось войско, лагерь, флаги и шатры, уже даже заполыхали ярко костры — солдаты отдыхали. Конь шёл, порою наступая на тела. Вся земля была усыпана останками, изрубленными, искрошенными — люди в недавнем прошлом, но теперь лишь плоть, измятая и искалеченная, иногда частями. Гирон привычно блуждал взглядом, не видя ни лиц, ни форм, лишь на движение реагировал. И добивал. Даже не спешиваясь, просто опускал копьё, вонзал его в прореху между лат и резко, с силой извлекал, отпуская дух врага на волю. Лучше так, чем муки, вороньё да смрад. Подчинённые мнили его милосердным, восхищались его доблестью и яростью, грозой, но Гирон… не был милосердным, а вот суеверным был. Точнее, верил, что возможно, когда придёт час, и его кто-то снисходительно добьёт. Освободит от боли и прескверной участи быть заживо выпотрошенным стервятником да вороньём. Скорее страх приводил его всегда на поле битвы уже после сражения, не отвага и не ярость к врагам, а лишь надежда, что ему зачтётся. Смеркалось, закатный луч солнца блуждал по полю, будто бы прощаясь, может быть, прощая, унося с собою в колеснице последние слова, наверное, молитвы, выдох. Гирон снова увидел неприметное почти движенье, не спеша подъехал ближе, безразлично опустил взгляд. Совсем юный воин, шлем его валялся рядом, блестел медью, броня спереди пробита, из-под лат сочилась кровь по тонкой, ещё совсем не натруженной мечом, руке, пальцы шевелились. Этот был живой. Гирон воздел копьё, но что-то удержало руку… Лицо. Такое узкое и острое, не в пример восточным ликам, их породе, бледное. Метис. Чёрные смоляные кудри рассыпались почти до плеч и по выжженной земле, даже на взгляд мягкие, как лён, длинная шея, острые разлёты ключиц виднелись над доспехом. Гирон вздохнул и снова поднял руку с копьём… но тут раненый воин вдруг открыл глаза, пока ещё пустые, мутные от боли, во власти морока, но до чего же голубые! Глаза эти, как самое прозрачное ранневесеннее небо, безоблачное, чистое, не тронутое порохом и дымом, почти лазоревые в обрамлении тёмных ресниц — они были прекрасны. Невидящий взгляд заскользил, запечатляя красотой свой предсмертный гнев, и Гирон дрогнул, опустил копьё. Какое-то кощунство! Может быть, от скуки иль из любопытства, а может, то была сама судьба, но Гирон спешился, спрыгнул с коня, воткнул копьё в пропитанную кровью землю, огляделся — рядом никого — и склонился над врагом, припал возле на одно колено, разглядывая с интересом необычные для этих мест черты. Красавец. Да, юноша, лежащий в этой груде тел, был красив. И молод. Такому место в бархатных покоях, а не в схватке. «Дурачок», — будто даже ласково подумалось Гирону, сердце отчего-то сжалось, если оно было… это сердце. Гирон оглядел доспех и плащ: всё дорогое, сделанное по заказу — впору. Рядовым солдатам не доставалось такой роскоши. На груди, как и у всех, у раненого юноши висел шеврон с вышитым на нём именем и званием. Гирон приподнял его и осмотрел. «Корт. Капитан шестого легиона». — Уже капитан, — хмыкнул Гирон. Либо очень яростный, лихой боец, либо из знати, а может быть, и то, и то, как у самого Гирона, ведь он тоже очень скоро поднялся по карьерной лестнице под шквал войны, но не без подспорья от имени и статуса отца. Юноша, Корт, застонал болезненно и сипло, глаза его наконец обрели фокус, он вцепился взглядом в Гирона и раскрыл сухие губы, тихо-тихо выпало из них: — Спаси… Гирон рассекал со своим войском Восток уже который год и понимал речь иноземную почти что как родную, вёл порой допросы и даже переписку с местными торговцами и консулом. Смысл призыва был ему понятен и, впрочем, очевиден. — Дьявол… — скривил губы Гирон, внутри него заскрежетало ржавью в тех местах, где он уже не думал хоть когда-то почувствовать… Укор? Жалость? Сомнение? Забытое восторженное созерцанье красоты… и печаль о том, что так нелепо вмиг её не станет. Он бы мог… Гирон снова огляделся, скользнул рукою под доспех — у Корта было пробито плечо, но и только, крови потерял он много, но рана не смертельная, если её зажать и если… Гирон задумался. Можно было взять пленника в лагерь, оказать ему там помощь, после допросить. Но… Потери войска в этот раз были большие, его солдаты злы, да и в походе они много дней. Этого мальчонку-капитана просто растерзают, порвут, причём во всех мыслимых смыслах. Лучше смерть. Гирон смотрел в холёное, безусое, бледное лицо, в застывшие от ужаса небесные глаза, смотрел на смоляные кудри, тонкий изгиб шеи. — Дьявол! — вновь будто сплюнул лютый полководец и, осмотрев в который раз всё поле сколь хватало глаз, осторожно приподнял Корта, взял его поспешно на руки и как мог аккуратнее водрузил на своего коня. Плетьми повисли руки, по ладони струилась кровь, чернота волос стекала долу. Гирон быстро запрыгнул на коня и развернул его обратно к лесу, к линии начала боя, подальше от их лагеря и своих собратьев по оружью. В небе страшно и истошно завопил коршун — вестник смерти. Гирон отплевался — нечисть прочь! Конь его трусцой, а после и галопом припустил к лесу, в спасительный полумрак деревьев. За его чертой, Гирон знал хорошо, было отступающее войско Востока, те его остатки, что смогли бежать, и если Корт переживёт ночь, то сможет присоединиться к ним, догнать своих. — Дьявол, — ударил сапогами по бокам коня Гирон, не хватало ещё, чтоб его отсутствие заметили. Воины слушались его беспрекословно, уважали и боялись, но… всегда есть место бунту, всегда идёт борьба за власть и деньги, за лавровый обод на челе. Достаточно порой одного промаха, малейшей слабости — и недуг охватит алчные сердца, а там не за горами и доносы, смещенье власти, заговор, предательство. И вот ты уже в луже крови, и меч в твоей спине. Гирон видел это много раз и в страхе держал войско, карал и не гнушался поркой и изгнаньем. Так что ни к чему смущать незрелые, да и наверняка уже не трезвые, умы. Тем более, что даже сам Гирон не мог понять… что на него нашло?! Солнце совсем село, в лесу было прохладно и темно. Гирон повёл коня на недалёкий звук ручья. Одной рукой он держал повод, а второй небрежно придерживал за раненое плечо Корта. Возле небольшого водоёма, пересекающего узкую липовую рощу, Гирон остановился, спешился сам и осторожно снял с коня юного Корта. Тот будто на мгновение очнулся, пришёл в себя. Гирон держал его на руках, словно ребенка, смотрел в бездонный голубой туман красивых глаз. — Я надеюсь, Геката тебя пощадит, — укладывая Корта наземь, суеверно сжал свой обере́г на шее Гирон — подарок отца, ещё со времён первого похода, Гирон всегда носил его с собою, на себе. Он уложил Корта около ручья — на случай, чтобы тот мог сразу же напиться, если все-таки действительно очнётся, пережив ночь. Гирон выпростал край своей рубахи — ткань блеснула неуместной белизной — оторвал лоскут и им зажал рану у Корта на плече, порыскал взглядом, нашёл камень и придавил им сверху ткань, чтобы эта ненадёжная повязка не сместилась. Бездумно и порывисто Гирон откинул волосы со лба молодого капитана, рассмотрел ещё раз тонкие черты, словно собираясь их запомнить надолго, может, навсегда, как тот единственный раз за всю эту бездумную войну, когда он попытался не уничтожить, сжечь, зарезать, а спасти. Хотелось верить, что мальчишка этот достоин, а ещё — что им не доведётся встретиться в бою. Конечно, при условии, что тот вообще сегодня не помрёт. Гирон поднялся с земли, огляделся и собирался уже уходить, но вдруг будто само провидение потянуло его руку — он сорвал с шеи Корта его шеврон, а свой, сняв с себя, вложил ему в ладонь и немного сжал слабые пальцы. Это был совершенно не подвластный, странный порыв, он сожалел о нём уже спустя каких-то полчаса, но не воротил коня, побоявшись, что усталый генерал в нём пересилит человека, и он добьёт этого мальчишку-капитана. А так хотелось верить, что ещё осталось… осталось в нём хоть что-то от живого, светлого, что он всё ещё может ценить красоту и жизнь в ней, может просто восхищаться без алчного желанья обладать, присвоить, купить или поработить. Гирон надеялся, что всё ещё способен на бескорыстный, добрый и отчасти безрассудный поступок. Шеврон Корта будто раскаленная подкова жёг карман рубахи. Гирон вновь неспешно ехал по земле сраженья, но уже не поднимал копья: и видимость плохая — совсем ночь, и внутри словно надломилось что-то и зудело, было мутно на душе, тревожно, но и отчего-то хорошо. Вдали забрезжили огни, замаячили шатры, и донеслись отзвуки гульбы — застольные боевые напевы и звон бубна вперемешку с лютней. Гирон въехал в лагерь, оставил у прислужника коня и, минуя свой личный шатёр, сразу направился под большой навес для пиршеств. Высокие чины уже давно предавались возлияньям и утехам, снаружи младшие солдаты развлекали себя проще — игрой в кости и метанием ножей, но и, конечно, тоже пили, разве что не вино, а хмельную брагу стоимостью в полмонеты меди. Гирон, стараясь не привлечь к себе внимания, скользнул под жаркий полог — внутри сладко пахло мясом, на вертелах томилась дичь, пленные рабы покорно разносили серебряные кувшины, доверху наполненные винами, и подносы фруктов, в середине шатра плясали девы-наложницы, все, конечно, тоже взятые в полон, а по бокам на пыльных покрывалах, коврах и подушках возлежали воины — его собратья по оружию, капитаны его легионов, усталые, как и он сам, истерзанные бесконечным жаром солнца, с потемневшей, огрубевшей кожей, со свежими ранениями и в бурых перевязях, они пахли гарью, смертью и сиюминутным разгулом — пот стекал по литым мышцам, по щетинистым подбородкам лились вина, соки, жир от мяса. Глаза хмельные и… пустые — будто все они уже мертвы. Помня о капризном нраве богов победы, все они старались жить здесь и сейчас. Гирон их понимал и не судил, напротив — он был рад, что его войско нынче снова рядом, снова празднует триумф, победу — ещё одно сражение, ещё одно, ещё одно… Красиво изгибались-танцевали девы, звенели их браслеты, речь лилась елеем из томных, тёмных уст — маленькие цветные бабочки в пылу войны, уже завтра, может быть, через неделю их крылья опалит, и их заменят новые, и нет им счёта. Единицам удавалось увлечь кого-то из солдат надолго и оттого иметь возможность быть несменяемым трофеем, и значит — жить! Так вот просто — люби, ублажи, ласкай врага и, может быть, останешься в живых. Может быть… Справедливо это? А что вообще видел справедливого за эти годы Гирон? Мало. Редко. Как проблески рассвета среди туч во время длительного, затяжного шторма, рассекающие тьму лучи надежды, доброта, любовь, самопожертвование, дружба — всё это редко, но случалось на войне. Но не с Гироном. Он давно был чёрств, глух к мольбам, нем сердцем — паралич души. Сторонний наблюдатель жизни, чаще тот, кто сам её лишает — в этом он хорош. Убивать! Гирон лучше всего умел это теперь. Не задумываясь оборвать существование другого, лишить всего — дома, чести, сердца. Вырвать корень из родной земли и безжалостно его отбросить под поступь сокрушительных легионеров. Неукротимое, бесстрашное орудье в яростной длани бога войны — Гирон! Гирон устало разместился на настиле из ковра, прилёг вальяжно в вышитых подушках, принял кубок крепкого вина и блюдо неизвестной дичи, взглянул без аппетита, ровно так же бросил взор он и на томных, ластящихся к бойцам дев-танцовщиц. Все знали, что Гирон предпочитает юношей, и едва он присоединился к пиру, к нему вышел из тени и прильнул наложник — новое приобретение Гирона в последнем завоёванном предместье. Славный. Совсем юный. Лакомый и чистый. В другой раз Гирон не преминул бы с лёгкостью воспользоваться этим гибким, вымасленным телом, угодливо готовым для него, но… сейчас его не привлекала эта красота. А главное… Главное, впервые он вдруг ощутил в себе потребность взять равного себе, вольного, сильного, строптивого, ничем не уступающего, а ещё… Ещё тёмный бархат глаз, оттенок дивной кожи, переливающейся от масел спелою оливой в мерцании факелов, не будоражил кровь и чресла. Эти манкие изгибы, неразвитая, будто девичья мускулатура, покатые гладкие плечи не влекли сейчас Гирона. Он хотел иного. Пред взором, уже захмелевшим от вина и музык, вдруг предстал взгляд ясных голубых очей, дико-яростный взгляд, и кудри, кудри, кровь, опасность, сила! Корт оставил след внутри Гирона. Память о себе. Внезапную, неподвластную рассудку, нежданную. Сталь! Зато́ченная сталь с истёртым кровостоком, но в изящных ножнах, в шёлковом чехле — вот кто был Корт в мыслях лютого Гирона. Всё равно что провести кончиком языка по краю лезвия. Добровольно искать сладкой боли. Корт! — Смилуйся, Геката, — прикрыл глаза Гирон. — Пощади… Время утекало незаметно — восемь лун сменилось с той поры, когда Гирон спас Корта, восемь побед было ещё одержано, восемь городов пало к ногам безудержного полководца. Легионы его разместились нынче в самой столице — цитадели всех восточных земель. В ожидании предписаний от сената Гирон застрял в этих песках со своим войском. Уже несколько недель томился он от иссушающего жара и от скуки, почти не покидая ни дворца, ни своих яшмовых покоев. Он одержал столько побед, так неумолимо шёл вперёд, всё дальше, дальше, дальше… Но все победы для него несли отчётливый привкус поражения, они пахли гарью и разладом, а никак не гордостью и славой. Не лавровый аромат он предвкушал, а одинокие метания в ночи, в окружении лиц, глаз, криков… всех тех… всех тех… Он будто окончательно утратил веру, насытив буйство, стержень был надломлен. Кровь не закипала в жилах ни в бою, ни в редкие минуты отдыха в борделях. Гирону опостылели свет, жар и специи, от которых жгло во рту и скручивало желудок, не радовало ни признание заслуг, ни воинская честь и уважение — мир был тленом, пах отчаянной тоской, и забытье не приходило даже во сне. Лица, лица, лица… и пустота, неизбывное, всегда теперь присутствующее малодушное желанье — завершения. И даже не похода… а всего! Гирон вышел на каменный балкон, его лёгкая туника на секунду взметнулась от порыва ветра снизу, но то было мгновение прохлады — снова зной, вновь залитая солнцем площадь, кони, суета внизу, растерзанные стены града, а вдали за ними — пески и горы, всё желто-алое, всё ненавистное Гирону до поджилок. — Владыка, — тихой, неприметной тенью скользнул в покои младший из солдат, стражник замка. — К вам посетитель… — страж замялся, и было видно — он чем-то озадачен. — Местный? — устало и сурово вопросил Гирон. Пока сенат не утвердил наместника, Гирон был главным во взятом городе, и просители к нему текли рекою — лицемеры, купцы, знать, даже поэты — презренные Гироном мухи, выбравшие преклоненье, а не честь и ярость. — Не уверен, — склонился страж, и Гирон с интересом вскинул брови. — Так кто же он? Имя? — Он не представился, Владыка, но просил вам передать вот это, — страж несмело подошёл поближе и протянул Гирону… шеврон! Его шеврон, ободранный и старый, весь в пятнах крови, но сомнений не было — вышитое имя, вензель, статус, выцветшая нить, но золотая. Гирон выхватил шеврон и ощутил прилив жара у скул. Это ТОТ шеврон! Тот самый, что он так необдуманно и глупо оставил во вражеской руке… Корт! Сердце замерло на миг и снова сжалось, а потом взметнулось птицей к горлу. Гирон многие годы ничего подобного не ощущал! Против воли улыбка резаной чертой коснулась губ. — Зови! — хрипло рыкнул он и сжал в руке потрёпанный шеврон. Страж, поклонившись, вышел, а Гирон весь натянулся как тетива — к худу иль к добру этот визит? С чем пришёл так опрометчиво спасённый капитан? Внутри Гирона полыхало пламя, он очень чётко вспомнил голубые чистые глаза, наполненные болью, яростью, но и мольбой. Взгляд-крик! Взгляд-гром! Взгляд, заставивший его, его — Гирона! — замереть и опустить копьё не в плоть, а в землю. Взгляд-удар и фатум! Гирон соврал бы сам себе, если б не признал, что грезил иногда о встрече с Кортом. О встрече до войны, быть может, после, но… судьба хитра, неумолима. Лучше бы им вовсе не встречаться. Глупец! Зачем пришёл? И что ещё тяжелей понимать — что сам он виноват, и сам же и глупец и трижды, трижды! Но, в противовес всем этим измышлениям, Гирон ощущал щекотное волнение внутри. Все те четыре-пять минут, что ждал, когда приведут Корта, он будто против воли — ликовал! Полог колыхнулся. Гирон вскинул лицо, придав ему строгое выражение, привычное и въевшееся до крупицы. Корт вошёл внутрь покоев и остановился. Не склонился, не поприветствовал, а просто замер возле входа и вперился упрямыми и дерзкими глазами прямиком в Гирона. Тот опешил, ведь он видел Корта почти без сознания, обмякшим, грязным, искажённым болью, а теперь… О, теперь Гирон в мгновение впечатал его в память, его образ, его лицо и стан. Не подвела давняя привычка видеть красоту, ловить её, зрить в малом — Гирон теперь воочию убедился, что Корт немыслимо хорош собою. Высокий, статный, в простом сером одеянии, что не скрывало ни фигуры, ни её рельефа, ни красоты и силы ног. Корт был молод, но могуч: плечи, руки — руки воина! Тяжёлые тёмные волосы спадали чуть ниже ушей и немного вились, кожа гладкая и словно разбавленная молоком карамель — нектар. Губы-кровь, ухмылка, ножи-скулы. И глаза! Вот сердце его красоты. Глаза небесные, большие, яркие, словно два сияющих опала. Гирон был поражён. Не таким он представлял себе спасенного юнца — не таким высоким, сильным, даже будто грозным, но очаровательным и совершенно неуместно слепящим. Определённо длань Эрота коснулась этого чела́. Как некстати… Как жаль будет, если придётся… Гирон закончил это молчаливое вглядывание и рукой велел Корту проходить в покои. — Не побоялся, значит, прийти в логово врага? — изогнул брови Гирон, хищно наблюдая за реакцией на лице Корта. Тот не дрогнул, даже не моргнул, лишь улыбнулся, будто даже благосклонно. — Было бы странно испугаться того, кто уже однажды спас, — мягко ответил он и чуть склонил голову в поклоне. — Значит, благодарить пришёл? — надменно вскинулся Гирон. — Да, — не смутясь ответил Корт. — Благодарить, и может быть, спасти в ответ, — он бросил исподлобья взгляд и улыбнулся. — Ты знал, кто я? — чуть тише уточнил Гирон. — Кто же в наших землях не знает беспощадного Гирона? — усмехнулся горько Корт. — Тобой пугают малышей, — добавил он. — Впрочем, — он снова провёл по всему Гирону медленным взглядом, — теперь я вижу, зря они такое говорят… — и улыбка на его лице стала чуть ли не ласковой. Гирон не успел скрыть удивление — губы его дрогнули, глаза чуть округлились. Это было сладоречие, любезность?! Внутри тут же жарко сжалось, задрожало, о, боги, сколько дней, месяцев, лет уже не чувствовал подобного Гирон! Льстец. Лис. Хитрый и опасный! Как же он хорош и дерзок — именно такой, как и придумывал его себе во снах Гирон. — Смело, — хмыкнул он, бросив взгляд на меч на стойке. — А ну как я сейчас позову стражу? Не боишься? — в глазах мелькнул чёрный огонь-угроза. — Не боюсь, — словно капли мёда упали из уст Корта. — Ты спас меня почему-то… — он медленно пошёл вперед, будто крался ближе. — Я уверен, что причина есть, и даже более того, мне кажется, я её знаю, — вновь искра в глазах, и будто порох загорелся в горле у Гирона, оно сжалось спазмом предчувствия и предвкушения — он уже знал, отчего-то точно знал, что эта встреча будет роковой для них обоих. — И какая же причина, по-твоему, руководила мной? — протолкнул слова сквозь каменное горло Гирон. Корт подошёл близко, расстоянье в две ладони, теперь Гирон мог разглядеть каждую черту его лица — небольшой шрам на лбу, пара славных родинок на шее, светлые вкрапления в голубых глазах, длинные ресницы. — Я понял, что спасти меня мог только тот, кто так же не уверен в том, что делает, кто так же, как и я, не видит смысла, — Корт кромсал его горящим взглядом. — Ты — отступник! — полыхнуло пламя. — Такой же, как и я. Гирон ухмыльнулся. Юношеская наивность. Впрочем… О, да, он был отступник. Ему опостылели и война, и мир, и жизнь. Он не видел смысла ни в чём вообще… но разве это что-то для него меняло, разве это что-то может изменить? — Доходили слухи, что ты давно оплачиваешь не железом, а золотом рабов, наложников и даже иногда их семьи, — Корт улыбнулся. — Безжалостный Гирон не так уж и жесток, как думают. И ты спас меня. Не просто спас, но оставил знак… Гирон поморщился. Всё это было глупо, дико, неправильно, всё это — последствия его ошибки. — Ты заблуждаешься, — холодно ответил он. — Я плачу золотом лишь потому, что мне порою лень устраивать резню. А спас тебя я оттого, что ты красив. Мне было жаль отнять у света очевидный дар Эрота или Аполлона. Я стараюсь не гневить богов. — Отговорки! — яростно махнул рукою Корт. — Я так же медлил много лет, так же ждал решения и знака. И вот он, знак! — он указал на смятый, всё ещё зажатый в руке Гирона окровавленный шеврон. — Это — знак для нас обоих. Пора! — он сделал ещё шаг и встал почти впритык, оглянулся, будто проверяя — не подслушивает ли их кто-то. — Я брошу всё, я так решил после той ночи в лесу. Я примкну к третьей стороне. К сопротивлению, — он шало бегал взглядом по бесстрастному лицу Гирона. — И я зову тебя с собой. — И что это за сторона? — с явной издёвкой уточнил Гирон. Мальчишка, глупый, вздорный, смелый! В душе Гирона шевелилось что-то, до этого момента не знакомое ему. Уберечь. Остановить. Закрыть. Эх-х-х… если бы оставить его себе… Но это всё равно что обломать ястребу крылья. Хуже смерти. Корт был гроза и праведное воздаяние, всеочищающий огонь. Конечно, он был прав и очень смел, и глуп в этой своей ярой правде. — Народ, Гирон. Это народ! — пылко говорил Корт. — Вот моя сторона. И твоя, я верю. Ты ведь тоже просто винодел. Твоя семья снискала и богатство, и имя из торговли. Я знаю — ты из сыновей земли. Идём со мной, — он неуверенно потянул руку. — Ты можешь нас возглавить, научить. Твой опыт, твоё имя… Гирон отпрянул, процедил: — Бессмысленная смерть. Вас сметут за день. Раздавят. — А твоя смерть не бессмысленна? Скажи?! — у Корта дрогнули ресницы. — А жизнь? Ты веришь в то, за что ты бьёшься? — и он коснулся груди Гирона, приложил ладонь в том месте, где билась ломанная сталь. — О чём тоскует твоё сердце, полководец лютый? — он поднял глаза и посмотрел с упрямой дерзостью, мольбой и нежно-нежно погладил пальцами ткань туники Гирона, вскинул подбородок. Гирон знал, что выдаёт себя, что ритм сердца под рукою Корта участился, что тело вздрогнуло, что взгляд его манил, и губы… Гирон склонился, опаляя губы Корта жарким дыханием. Корт прикрыл глаза и потянулся, подставил манкий рот в ожидании поцелуя, скользнул руками по плечам Гирона. — Война — не место для любви, — хрипло, не целуя, но прямо в губы, чуть мазнув по ним словами, сказал Гирон и отстранился. Корт с досадой открыл глаза, но ладони его всё ещё скользили по могучей шее Гирона, во взгляде промелькнуло сожаление, печаль и понимание. — Ну, по крайней мере, — улыбнулся Корт, не пряча громких глаз, — теперь я буду знать, зачем хочу завершения всех этих бессмысленных сражений. — Не эти, так другие, — отвёл мягко руки Корта Гирон, чуть задержав их на мгновение в своих. — Я — солдат. — Я — тоже, — сжал его ладони Корт в ответ. — Но я всё ещё умею мечтать. Гирон отвернулся, высвободил руки, сердце билось часто-часто. — Уходи, — сипло, через плечо велел он Корту. — Отпускаешь? — ласково-лукаво и немного едко спросил тот, и Гирон снова ощутил прикосновение к спине. — Иди, пока не передумал, — почти рыкнул он. По спине скользнули пальцы, дотронулись нежно до шеи, на миг замерли в волосах, до мурашек сладко. — Я буду ждать тебя, — шёпотом возле уха сказал Корт. — Зачем? — едва удерживая страсть, прохрипел Гирон и обернулся. — Чтобы ты доделал то, что собирался, — улыбнулся Корт и отступил на шаг назад. — Убил тебя на поле брани? — хмыкнул Гирон. — Нет, чтоб поцеловал, — жарко выдохнул Корт и, развернувшись, пошёл к двери. — Корт! — уже у выхода окликнул его Гирон. — Да?! — слишком спешно и с надеждой обернулся тот. Гирон быстро подошёл и сунул ему в руку свой шеврон, задержал на миг их пальцы вместе. — Мне отдадут его, если найдут тебя на поле, и тогда я буду знать… — он обласкал Корта глазами, он хотел запомнить всё в нём, каждую крупицу, — я буду знать, что мне уже нечего ждать и не о чем мечтать. Корт качнулся, прижался лбом ко лбу Гирона, положил ладони ему на лицо и замер, с минуту они так стояли и молчали, и горели — они жили! — До скорой встречи, коршун, — ласково потёрся щекой о лицо Гирона Корт. — Встретимся в бою. — Значит, скоро, — нежно улыбнулся тот. — Да… Скоро… — нехотя отступил Корт к пологу, посмотрел в последний раз. — Мой шатёр всегда увенчан синим флагом, — и улыбнулся дерзко, с вызовом, играя. Он уже отвёл в сторону полог, шагнул вперёд, когда Гирон пылко обхватил его руками, обнял, вжал в себя со всей скопившейся внутри страстью и любовью, уткнулся лицом в мягкие кудри на затылке Корта и прошептал: — Я приду. Он знал, что так и будет, так случится, что никакая сила не удержит его от безумства. Он придёт, отбросив опасения засады, наплевав на всё, даже ценою крови, чести. Он придёт! И будет жар и боль, и сладкий крик, может, и последний, но будет. Он будет любить этого задиру капитана, этого отступника, красавца и буяна. Он полюбит его больше жизни и сильнее смерти. И возможно… возможно, бой и мрак внутри утихнет. У обоих. Возможно, это правда их шанс спастись. — Гирон… — последний нежный шёпот, словно обещанье. Полог опустился. Шаги стихли.
