Тебя вспоминать

      Даня не знает куда идет. Он смотрит на дикие улочки и они кажутся ему широкими, как футбольное поле, и невыносимо длинными, как марафонская дорожка. И на этих улочках смертельно тихо, настолько, будто люди перестали существовать. На местах был мусор в урнах, к ногам прилипали листовки и непонятные бумажки, но исчезли люди. Исчез их смех, ругань и крики. Никто больше не матерится возле подъезда, не устраивает скандалов пьяная девушка и не дерутся мужчины. Людей, наверное, убило. Точно метеоритом или наводнением, а, может, неизвестной болезнью. Они умерли далеко в лесу, и не один крик не нарушил покой улиц. Люди исчезли и вместе с ними пропали чувства, эмоции, мысли, а главное — любовь. Осталась только физическая оболочка мира. Только Пустота. Вечная, для кого-то жестокая и страшная, она тянет худощавые руки и заключает в болезненные объятия. Но Дане Пустота привычна: Она давно проникла внутрь, ютится в каждой клеточке организма и будто сам Кашин — такой громоздкий и высокий — состоял из Неё. Она бурлит в крови, заставляя её циркулировать, а сердце биться. Кашин в Ней растворяется, как растворяются в минутных женщинах и такой же любви к ним. Сама Пустота была похожа на женщину — такая же холодная и одновременно нежная, играющая с чувствами и совершенно не боящаяся смерти. Коварная блондинка, которая любит курить папиросы и спит с кем попало. Ведь Ей нечего терять. И Кашину тоже нечего; он призраком бродит по пустынному городу и в каждом огне, за любым столбом и стенкой он видит красный подол Её платья.       Невыносимо. Тишина душит. Спрятаться бы от этого лукавого, преследующего взгляда. Кашин забегает в первое попавшееся заведение и тут же всё резко закрутилось, завертелось, зашумело. Мешаются друг с другом люди, переплетаются их руки под кофточками и футболками, а вместе с ними в туманном поцелуе соединяется сигаретный дым. Сосредоточиться на одной точке невозможно; Кашина хватают незнакомые руки, тащат за барную стойку и предлагают выпить. Безликие незнакомки и незнакомцы громко смеются, показывая десна, и их смех режет слух. Хохот смешивается с клубной музыкой, чужими разговорами и с звоном бокалов, кружится на танцполе вместе с девушками в коротеньких юбках. Грудную клетку что-то сжимает изнутри. Гадко. Гадко от каждого прикосновения, от пятого выпитого шота и постоянного жжения в горле.       Но уйти Даня не может. Он косится на далекий угол, куда изредка падает свет дискошара. Там, далекая от шума и разврата, стоит Она. Пустота наблюдает. Её лисий взгляд прожигает дырку в спине, и Даня понимает: Она всё знает. Она знает, что Дане не нравится всё в этом месте: девушки, смеющиеся свиные рожи и дерьмовая выпивка. Но ещё Она знала, что, выйди Даня из клуба, он снова побежит в Её объятия — холодные, как смерть, и кроткие, как у любовниц. Ведь Пустота помогает ему не думать о прошлом. Прошлое, ох прошлое…       Кашин ненавидит разговоры о прошлом. Он прячется, как ребенок, и огрызается, как подросток, когда знакомые заводят тему давно минувшего. И жар охватывает с головы до пят. Поэтому вместо слово «прошлое» Даня говорит «там». «Там» — это неопределенность, неизвестный промежуток времени и, произнося его, Кашин не вспоминает что-то конкретное. При слове «прошлое» же всплывает до боли знакомый образ, от которого парень так старательно бежал всё это время. Руслан Тушенцов и есть Данино «прошлое».       В «прошлом» он ценил Руслана. Он был к нему до одури привязан; от долгой разлуки тело ломало, как при ломке, и хотелось скорее очутиться рядом. Любые мысли — большие и маленькие, светлые и ужасно мрачные — исчезали, как только Даня видел Тушенцова и ощущал его присутствие рядом. От Руслана Кашин пьянел лучше, чем от дорого вина: краснели щеки, случайные прикосновения туманили разум и от них руку жгло невыносимым жаром. Но Даня никогда не прерывал касание. Он не хотел думать почему Тушенцов вызывает такие чувства. Они оставались чересчур близкими, но не настолько, чтобы пересечь определенную черту, способную перевернуть их взаимоотношения. Поэтому они общались, вечно ходили вдвоем и писали музыку. И они были счастливы. Находясь рядом с Русланом, Даня осознавал: да, его жизнь — полное дерьмо, но пока рядом Он оно не воняет. Всё можно вынести, когда тебя поддерживают. И Даня готов сделать всё в ответ; пойти на что угодно ради Него.       Но «прошлое» закончилось. Закончилось глупо — в переписке, в напечатанных дрожащими пальцами тексте, больше похожего на записки сумасшедшего. Они поссорились по дурацкой причине: Руслан не так понял, а Даня не хотел прощать. В тот момент жизни на Кашина всё навалилось и казалось, что весь мир — враг. Внутри кипела злоба. Глаза щипало от усталости. В это же время привязанность держала крепкими веревками. Парень не хотел терять друга, но склизкая и мерзкая обида заливала легкие так, что дышать было тяжело. Легче отпустить, чем понять. И на каждый аргумент «против» у Кашина было своё «за».       Но только одно «против» он упорно игнорировал. И это «против» — его чувства.       С тех пор прошло так много дней, а «прошлое» всё не забыть. Кашин слышал Руслана в каждом звуке и замечал в каждом взгляде. Тушенцов, будто неупокоенная душа, преследовал Даню везде: на улице, в поездах и самолетах. Призраком он летал над головой, изредка посмеиваясь; тогда Даня оборачивался и искал в незнакомцах тот самый смех. И он винил всех людей, когда не находил в толпе прохожих давнего незнакомца. Вместе с призраком прошлого Даня жил, порой не замечая его холодное дыхание в шею, и иногда ему даже казалось, что Пустота копировала привычки Руслана. И это вселяло в Кашина страх. Он боялся вернуться. Боялся вспоминать. Ведь вместе с воспоминаниями возвращается боль.       Иногда Кашин задумывался: а может он и не скучает по Руслану? Может он скучает по временам, когда был счастлив? «Не в человеке дело, а в беззаботном существовании» — осекался Даня на полуслове. «Существовании» отдавало эхом.       Кашин не знал любовь ли это. Но каждый раз, когда Пустота обнимала его, он вспоминал чужие теплые руки и вздымающуюся грудь. И как бы он не пробовал заменить Руслана, у него не получалось; лаская женщину, он искал в ней лишь утешение. Ничего не помогало забыть Его.       Даня слаб. Он, жадно глотая воздух, выбегает из клуба. Позади остаются низкая близость, похоть, безумный танец ярких огней и мерзкие касания. Впереди — та же пустая улица и ничего, кроме её тревожного молчания. Кашин поднял голову вверх. Небо усыпано звездами, белыми кострами, которые прямо сейчас горят на далеких-далеких планетах. На черном полотне ярким пятном светится медовая луна. Она смотрит на парня с безразличием, каким смотрят короли на подданных, и молчит. Напряженно. Долго. Кашин знал, что для луны он — ничто, лишь маленький человек, гуляющий по земле. Крупица, которых на планете миллиард. Он отличается от других людей — внешностью, характером, да чем угодно, но луне плевать; она не замечает его. А Даня от неё зависим. И от всей несправедливости, чувства несвободы и горькой обиды, на душе гадко.       Закружился ветер. Вновь пришла Пустота, виляя бедрами; она приглашает, зовет к себе, будто блудница, и Даня поддается.       Он растворяется в городе вновь. Бесконечные улочки, страх темных закутков и холодное дыхание в спину. Всё такое одинаковое, невзрачное и безликое. Хочется раствориться; неважно в чем — алкоголе, наркотиках или никотине — лишь бы не ощущать это опустошение. Его сжимает в объятиях Пустота, но Она не греет его. Наоборот, Кашину кажется, что с каждой секундой кожа холодеет, а всё внутри замораживается, а после трескается.       Вместе с Пустотой они шатались по городу часами. Ночь не уходила, на небе всё также светила, отвернувшись, коричневая луна. Даня не заметил, как перешел на бег. Ноги несут его вдоль проспектов, мостов и дорог. Сменяется здание за зданием: центральные аристократичные дома на серые, хмурые панельки, где изредка зажигается свет.       Он без Руслана уже три сотни дней. Даня не считал, честно. Просто сменился сезон за сезоном, и на улице вновь темнеет поздно.       Казалось бы, они живут в одном городе, ходят по одним и тем же магазинам и ресторанам. Пару часов ходьбы и вот, перед лицом знакомые жалюзи, блекло-желтый свет дешевой лампочки и мерцание огоньков. Их разделяют несколько автобусных остановок да пару сотен метров, но каждый шаг — это шаг по выжженной земле. Может они не пересекались случайно, а может это судьба-злодейка не давала им встретиться — точно Даня сказать не мог. Но каждый раз, выпивая лишнего, он прибегает к чужим окнам. Окнам, которые так хорошо когда-то знал.       Кашин поднимает глаза до шестого этажа многоэтажки. Там, в маленьком окошке, играют желто-черные тени: они появляются, смеются, пропадают и появляются вновь. В их смешении было что-то мерзкое, неприятное, от чего Даня хотел отвернуться, уйти, убежать. Но ноги его не слушаются, и он стоит, будто прибитый к дороге гвоздями, наблюдая за безумным танцем теней.       «Наверное, им весело» — думает Даня. «Конечно, весело, — отвечает Пустота, — Это ведь не они каждый день прокручивают одни и те же воспоминания в голове. Это не они готовы сорваться с места посреди ночи, чтобы уехать на другой конец города-миллионника. Это не они скучают. Не они хотят вернуться. Да, Данечка?»       А что, если прямо сейчас побежать к ним? Весь в мыле, уставший и пьяный, ворваться в дверь открытой квартиры? Самому стать тенью под светом желтого светильника? Тогда он встретит Его, такого знакомого и далекого одновременно. Они сядут на кухне, закурят любимые сигареты и Даня, не отрывая взгляд, будет смотреть в темные, как сажа, глаза. И в этих глазах, мимике, жестах, дыхании он найдет то, от чего так долго бежал — любовь.       Загудела голова. Холодные, тонкие руки обнимают со спины. Пустота шепчет что-то на ухо, но Даня не понимает ни слова. Он вновь смотрит наверх: в окне исчезли тени, но никуда не пропало желтое мерцание. Оно на секунду замыкало, а потом зажигалось вновь, будто пытаясь что-то сказать на азбуке Морзе — точка, тире, точка…       Нет, там ему не место. Он давно это понял, ещё в первые месяцы после сжигания мостов. Если он вернется, то будет в два раза больнее. В чужом постукивании по плечу он вновь обретет надежду, от которой так долго избавлялся. Он выкидывал её, будто дырявую футболку, а теперь хочет вернуть и надеть снова. Но эта футболка больше не будет греть так, как раньше. Да, пусть будет так.       Кашин отрывает взгляд от окон. Он разворачивается, поправляет чужой подол красного платья и, не оглядываясь, уходит. Он не знает сколько времени он простоял под Его окном, наверное, долго, час или два. Но сейчас до этого уже нет никакого дела.       На улице светлеет. Спускается луна, а на горизонте, за серыми пятиэтажками, зевая и потягиваясь золотыми, ещё холодными лучами, поднимается солнце. Ветер разгоняет ночные тучи, играючи подергивая кроны деревьев. Город пробуждается ото сна.       Кашин уже ушёл, как запищала подъездная дверь. Человек в домашних тапочках, с татуировками на руке и заспанными глазами выбежал на улицу. Ветер подхватил и унес один тихий, почти беззвучный вопрос:       — Даня?