gud nait, mark.

Sufjan Stevens – Fourth of July

I. марк никогда не страдал от бессонницы. обычно сон приходил быстро — через две-три минуты после того, как голова касалась подушки, а тяжелое теплое одеяло укрывало от продувающих окон общежития. сказать по правде, у него просто не было времени на бессонницу — каждая минута, проведенная с закрытыми глазами, была настолько же ценной, насколько капля воды может показаться умирающему от обезвоживания человеку. прелести студенческой жизни, что сказать. спал он глубоко и почти беспробудно, просыпаясь чаще не от будильника, а от слабого толчка рукой или ногой и недовольного бормотания своего соседа донхёка, который открывал глаза с первой малейшей вибрацией чужого телефона. марк время от времени думал, что чуткий сон — штука ужасно неудобная. взять того же донхёка — он слышит каждый шорох в коридоре и каждое слово проходящих под окном людей, из-за чего долго ворочается в кровати, а после весь день ходит помятый, вливает в себя по четыре кружки кофе, наспех замазывает синяки под глазами дешевой тоналкой. если бы не любовь соседа к чесночным булочкам по акции, что продавались в пекарне каждую среду и пятницу, марк мог бы заподозрить, что поселился в одной комнате с вампиром. три пункта из пяти совпадало: 1. донхёк был бледным, как смерть, с красными глазами и просвечивающимися сквозь кожу венами; 2. он ложился спать только после восхода солнца (об этом марк узнал случайно, пару раз проснувшись среди ночи, чтобы сходить в туалет, и застав соседа склонившимся над своим столом под приглушенным светом лампы в виде медвежонка); 3. наконец, в голове донхёка умещалось невероятное количество жутких сюжетов и образов, которыми он время от времени делился, чтобы похихикать над ошарашенным мерзкими деталями соседом. но было все же две причины, по которым марк решил отложить покупку осиновых колов и святой воды: 1. донхёк до мурашек любил чесночные булочки 2. и настолько же сильно ненавидел темноту. он допоздна (до утра) сидел за столом, занимаясь не пойми чем, и никогда не выключал лампу. ставил яркость на минимум, отворачивал ее к стене, чтобы свет не бил в глаза спящему марку, накрывал платком или ограждал книгами, но никогда полностью не гасил, пока за окном не появлялись первые признаки зари. спал он, к слову, с открытыми шторами. как ему не мешало солнце или зимние лампочки фонарей, оставалось для марка загадкой, без ответа на которую, впрочем, он мог спокойно жить. марк никогда не спрашивал донхёка о его привычках, потому что четко придерживался позиции не лезть в чужие дела. ему бы со своей жизнью сначала разобраться — уволиться к черту с раздражающей работы, сдать долги за все пропуски и закрыть зачет по философии, — а потом уже задаваться вопросами о хронотипе соседа. а так как близкого конца этой вакханалии было не видать, то и времени для анализа чужой рутины совсем не оставалось. да и не было в этом надобности, пока проблем не возникало. марку было все равно на свет лампы, беспокойный скрип кровати и незадернутые шторы — спать ему не мешало ничто. он никогда не слышал возбужденных криков пьяных соседей в час ночи, пожарной сирены в три или лая собак ближе к утру. в общем, спал как убитый. и чувствовал себя обычно так же. он никогда не был жаворонком, но по злой иронии судьбы вставать приходилось стабильно к первой паре, а, учитывая дорогу до универа, утренние пробки и один автобус за полчаса, будильник надо было ставить аж на пять утра (с расчетом, что после первого безрезультатного раза прозвенят еще три — в 5:10, 5:15 и 5:20). марк бы и после третьего не проснулся, но он прожил с донхёком достаточно долго, чтобы быть уверенным, что его раздраженно толкнут в бок, если он не будет реагировать на «эту адскую вибрацию». не то чтобы марк намеренно мешал соседу спать — это было бы просто бессердечно, учитывая его странный режим сна. он просто привык к темноте. темноте и тишине, что обволакивали его, как эмбрион, и позволяли на какое-то время отделиться от кипящей жизни с ее бесконечными заданиями и проблемами. в этой темноте был только он, успокаивающее тепло и голос мамы, что тихо пел знакомые строчки колыбельной. эту темноту не хотелось покидать. сны марк не видел, да и не нужны они ему были — с таким количеством информации, перерабатываемой за день, это были бы не сны, а слайд-шоу бредовых отрывков, сменяющих друг друга со скоростью света. марк бы предположил, что все студенты со временем теряют способность видеть сны или как минимум запоминать их, но донхёк утверждал, что помнит свои до малейших деталей. про детали, впрочем, марк никогда не спрашивал. чужие дела, помните? — ты завтра снова к первой? донхёк развернулся на стуле, отвлекаясь от конспекта или что он там писал. — угу… марк выдохнул в подушку тяжесть прошедшего дня и блаженно опустил веки, накрываясь одеялом почти с головой. размытая фигура соседа и его включенная лампа в виде медвежонка исчезли во тьме. — ну вы и машины, даже перед праздниками не выспаться… голос донхёка растворялся, словно он сам отходил все дальше и дальше. марк сам не понял, что пробормотал ему в ответ — наверное, на автомате выдал какую-то подтверждающую фразу. …хотел сказать…                                                                                                  …выходные…                                     …родителей…                                                                                                                                      …домой…                                                                    …пару… обрывки предложения доносились до ушей, но так слабо, что марк не мог вникнуть в их значение. он по привычке еще раз утвердительно промычал. — спокойной ночи, марк. спокойной ночи марк не был уверен, что сказал это вслух — вокруг головы замкнулся черный купол, что должен был на ближайшие шесть часов привычно отгородить его от реальности. . . . не стоило пить зеленый чай на ночь марк поморщился, просыпаясь от чувства дискомфорта. он потратил какое-то время в попытках договориться с организмом, но проиграл в этой битве, поэтому нехотя разлепил глаза, вновь запуская механизмы восприятия информации. донхёк все еще сидел развернувшись на своем стуле и сложив руки на его спинку. кажется, он говорил что-то — его губы двигались.

.

.

.

shall we look at the moon?

.

my little loon,

.

why do you cry?..

.

.

.

погодите-ка. марк приподнял голову с подушки, опираясь рукой на матрас. — ты что, поёшь?.. — нет. ответ прозвучал быстрее, чем марк закончил вопрос. он пару раз сонно моргнул, тряхнул головой и поднялся, направившись к двери. — хорошо… широкий зевок — …а то спят все уже. II. — марк… кофе был отвратительно горьким, но мерзкий привкус на языке как ничто другое будоражил мозг. марк сделал ещё глоток. поморщился. гадость — марк? донхёк щёлкнул пальцами перед его носом. он сидел, завернутый в такой же, как у марка, плед, и пил такую же, как у марка, гадость. на дворе стоял май, отопление отключили неделю назад, но температура снова резко упала. тепло батареям никто не вернул — оставалось только кутаться в плед и греть замерзшие пальцы о стенки кружки. донхёк помахал рукой, привлекая внимание. красные пальцы . . красные глаза — ты не ложился? марк сделал ещё глоток. поморщился. донхёк отвёл взгляд. — просто рано встал. — зачем? ты же во вторую. — надо доделать домашку. донхёк нечасто делал домашку. почти никогда. марк пожал плечами. — как скажешь.

(чужие дела)

сыр на недоеденном бутерброде вызывал только рвотные позывы. он был вкусным, марк любил сыр, но совершенно не переносил завтраки. однако еще больше он не переносил еду в столовой университета. кажется, кто-то из его одногруппников как-то видел таракана на подносе с выпечкой. бутерброд снова оказался в руке. — марк. донхёк не смотрел на него — ковырялся вилкой в своем омлете. — м? он казался каким-то чересчур тихим для обычного донхёка. даже для того, кто еще не ложился рано встал. — не подумай, что я пел тебе колыбельную вчера. я бы не стал таким заниматься. вилка царапнула тарелку. марк поморщился. кофе закончился. бутерброд тоже. он поднялся со стула, потянулся и взглянул на часы. — я знаю. ровно час до начала занятий. — не заморачивайся, я все равно не слышал. гагара. луна. слезы. — сегодня буду поздно. пойду ползать перед старым пердуном на коленях, чтобы не стал писать на меня докладную за пропуски. — обед взял? марк не переносил еду в столовой университета. донхёк не переносил едва живую плиту на кухне их общежития. — да, спасибо. тебе правда не стоило… — должен будешь. донхёк допил свой кофе. — до вечера. в коридоре скользил промозглый утренний ветер — кто-то снова курил и не закрыл за собой дверь. охранник на вахте мирно спал под какую-то джазовую мелодию, шипящую из старого радиоприемника. люди реально спят под музыку?

«не подумай, что я пел тебе колыбельную вчера. я бы не стал таким заниматься»

конечно, не стал бы. это глупо и как-то по-детски, да? хотя кто тебя знает, ли донхёк. да даже если эти три строчки на ломаном английском и были колыбельной, что теперь? не спать, пытаясь поймать тот момент, когда он запоет, чтобы подтвердить свои догадки? ну уж нет, точно нет. марк будет полным дураком, если сделает так.

чужие дела, чужие дела, чужие дела.

. . . в целом, марк никогда не считал себя особенно умным. даже после сдачи вступительного по физике на высший балл. даже после закрытия первой сессии на отлично. даже после наконец-то принятого решения уволиться с осточертевшей работы. он лежал под своим теплым тяжелым одеялом и размеренно дышал, слушая равномерное тиканье настенных часов. донхёк снова что-то черкал ручкой по бумаге и привычно дергал ногой — ножка стула тихо щелкала, откликаясь на его нервные движения. тик-так тик-так щелк, щелк, щелк разум блуждал где-то между сном и реальностью, но марк усилием воли и слабо покалывающим в висках любопытством заставлял себя оставаться на связи с миром. глупо. как же глупо. может это была и не колыбельная вовсе?

донхёк сам проговорился.

он сказал, что НЕ пел колыбельную.

значит, он точно ее пел.

и что с того? это его дело.

он пел ее тебе, дурачье.

…

«спокойной ночи, марк»

спокойной ночи, марк

спокойной ночи

спокойной

ночи, марк

ночи

марк

марк

марк

— марк? шепот тихий, как свист ветра сквозь щели в старом окне. ручка не черкает. ножка стула не щелкает. часы продолжают тикать. тик-так тик-так завтра снова к первой паре                   зачет у профессора ли нельзя опаздывать                    тридцать седьмой вопрос, основные законы механики ньютон                   первый, второй, третий… не помню                               начало как наговорить ему достаточно? достаточно        достаточно             достаточно…

…enough talk,

.

my little hawk,

.

why do you cry?..

марк распахнул глаза так резко, что на секунду ему показалось, что мира вокруг не существует: только он, успокаивающее тепло и голос мамы, тихо поющий знакомые строчки колыбельной. колыбельной. донхёк все-таки пел ему колыбельную. марк довольно улыбнулся — благо, он лежал спиной к соседу и тот не мог видеть его лица. разведка прошла успешно. теория подтвердилась. можно спать спокойно. спокойной ночи, марк.

чужие дела, чужие дела, чужие дела

III. марку редко удавалось застать момент, когда его сосед ложился спать. обычно донхёк начинал дремать ближе к утру. марк отрубался раньше полуночи. но сегодня было необычно. марк выпил кофе после обеда. кофеин + расшатанные нервы = никакого сна раньше двенадцати. он знал, чем чреваты бодрящие напитки для его организма, но глаза нещадно слипались, времени на подремать не было, а проект надо было доделать — марк итак отложил все на последний день. донхёк тоже не вписывался в свой привычный режим: некто свыше решил разнообразить его расписание и переставить «самую ненавистную, но самую важную пару» мировую историю литературы, так, кажется? на восемь утра. весь вечер он старательно выписывал конспекты из огромной электронной книги какого-то великого филолога, зачитывал вслух длинные отрывки, суть которых марк терял еще в самом начале, ругался на заумный язык научных работ и проклинал диспетчера на чем свет стоит. свет погас . . не полностью. призрачный ореол остывающей лампы в голове медведя продолжал тускнеть, но все еще разбавлял густую тьму вокруг себя — точь-в-точь луна, вышедшая из-за облаков. марк закрыл глаза, заставляя себя продолжать счет. на какой там овце он остановился? 323?.. 324... 325... 326... 327... 328... 329... 330... 331... 332… донхёк наощупь добрался до кровати и лег, шурша одеялом и скрипя старой кроватью. с к р и п я. потом еще с к р и п я. потом еще и е щ е с к р и п я. тяжёлый вздох. марк открыл глаза. далось это ему непривычно легко — похоже, кофеин все еще скользил по сосудам вместе с кровью. триста тридцать девятая овца прервала свой прыжок на половине. донхёк лежал неподвижно и не моргая смотрел в потолок. лунный свет накрывал его щеки бледной вуалью, цеплялся за ресницы и колыхался от тихого дыхания. снова не закрыл шторы — все окей? собственный шепот в повисшей тишине показался марку ужасно громким. донхёк повернул к нему голову и наконец вспомнил, как моргать. — да. он поджал губы — полная луна мешала спрятать эмоции под покровом ночи. — прости, я тебя разбудил? марк покачал головой. — нет. бей меня по рукам, если еще раз решу выпить кофе после обеда. — ок. только не смей бить меня в ответ. — не буду. комнату снова накрыла тишина. секундная стрелка отсчитывала, наверное, уже сороковой круг минутной. марк снова закрыл глаза. триста тридцатая овца приготовилась к разбегу. — марк? что ж, ей придется подождать. марк разлепил один глаз, вторым параллельно перекрывая овце дорогу к отступлению. — м? — можно вопрос? — валяй. — почему тебе ничего не снится? марк открыл второй глаз. овца сорвалась с привязи и убежала по лунным дорожкам в сторону двери. — не знаю. он машинально перенял позу донхёка, задумчиво уставившись в потолок. — наверное, я просто очень устаю за день, и мозг решает отрубиться без лишних картинок. ну, знаешь, сон как уход от реальности и все такое. только я не создаю новую реальность, а просто отказываюсь от старой. марк неопределенно махнул рукой, размазывая по стене тень своей ладони. — здорово, — донхёк сцепил пальцы в замок и положил их себе на живот, — а я всегда думал, что стресс наоборот превращает мысли в мерзкую жижу и топит тебя в ней, пока ты спишь. забавно, что не у всех такое происходит. — тебе каждую ночь что-то снится? — да. я не помню, когда в последний раз спал без снов. — может, это потому, что ты никогда и не спишь в темноте? сначала лампа, потом солнце, сейчас вот луна… не думаешь, что свет мешает тебе глубоко заснуть? — я не хочу глубоко засыпать. — почему? ты бы начал высыпаться и чувствовать себя лучше. знаешь, будь я на твоем месте, я бы пользовался удобствами расписания по полной. донхёк не ответил. марк не стал настаивать. он зацепился глазами за нечеткие очертания циферблата, мысленно визуализируя движение секундной стрелки: тик — так — тик — так — тик — так — тик — так… — потому что я могу не выбраться оттуда. …тик — так. — понимаю, — марк вздохнул, — просыпаться по утрам чертовски сложно. — я не об этом. я могу потеряться и исчезнуть в одном из своих снов. возможно, даже умереть. марк повернул голову к соседу, недоуменно вскинув брови. умереть? он что, шутит? лицо донхёка оставалось серьезным. как и его голос. — помнишь, мы смотрели «кошмар на улице вязов»? ты тогда еще сказал, что это нудятина, и отрубился на половине. — это тот, где был стремный чувак с ножами вместо пальцев? — не вместо пальцев. но суть ты уловил. донхёк кивнул, снова поджав губы. его зрачки бегали по потолку, но никак не находили места, чтобы остановиться. — я чувствую что-то похожее. — он тебе снится, что ли? марк приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо соседа в поисках намека на издевку. темно-карие глаза донхёка встретились с его. в них не было привычно искрящихся смешинок, но было что-то другое. призрачный ореол луны, тускнеющий на радужках, как остывающая лампа в голове медведя. — нет. не он. но мне снится множество других вещей, и некоторые из них похуже лезвий вместо пальцев. марк мягко упал на подушку, вернувшись взглядом к потолку и не зная, что сказать. донхёк, конечно, говорил ему о своих кошмарах, но марк всегда думал, что добрую половину сосед выдумывает сам, чтобы сделать свой рассказ эффектнее. — так тот раздробленный олений череп с вытекающей из глазниц слизью… — он приснился мне в HD качестве. черт, даже обидно, что мои глаза не могут так же четко воспринимать реальность, как они делают это с выдумками мозга. — и часто тебе такое снится? — каждый чертов день. вернее, ночь. вернее, утро… ну, ты понял. донхёк невесело усмехнулся и спрятал нос в одеяле. — ладно, заболтался я, тебе ж завтра вставать как обычно ни свет ни… — что тебе сегодня снилось? марк не был уверен, насколько верным решением было задавать этот вопрос. но он не знал, что спросить, а оставлять соседа вот так казалось неправильным.

чужие… дела?

прошло около минуты, и марк уже отказался от мысли, что донхёк ему ответит. — пожар в тилламуке. пламя охватило весь лес целиком. огонь был везде. животные горели. деревья горели. небо горело. я пытался убежать, спрятаться. но в конце концов тоже начал гореть. а потом проснулся, потому что соседи уронили что-то на пол с ужасным грохотом. первый раз поблагодарил нашу общагу за отвратительную звукоизоляцию. — да уж, в этом мало приятного… — во снах вообще нет ничего приятного. и в темноте тоже. донхёк крепче обхватил край своего одеяла и глубже зарылся в него носом. марк замолчал, не зная, что сказать. — хочешь включить свою лампу? из-под одеяла послышалось отрицательное мычание. — нет, мне луны хватает. — тогда… есть что-то еще, что помогает тебе заснуть? ну, кроме света. донхёк отвел глаза и спрятал взгляд за подушкой. — ты будешь смеяться. второй час ночи. вставать меньше чем через четыре часа, причем на этот раз им обоим. — не буду. донхёк вздохнул. — колыбельная. честно, марк ожидал чего-то такого. это как минимум объясняло те два раза, что он заставал соседа за пением ночью. тогда все встает на свои места. марк любил, когда все вставало на свои места. донхёк не пел колыбельную ему. он просто пытался успокоиться и отвлечь себя от темноты и тревожности. темноты и тревожности темноты и — мне… спеть тебе? только я не умею, если что. марк сам не понял, когда его язык успел сформулировать и произнести это вслух. рукой нестерпимо захотелось заехать по лбу. — не нужно, — донхёк покачал головой и лег на бок, — я расслабляюсь, когда сам пою. марк повернулся к нему теперь полностью. — тогда спой мне. донхёк в недоумении свёл брови к переносице. марк осекся. — хочу послушать твои страгглы на английском. что-то мягкое прилетело в лицо. мишка донхёка, которого тот обычно обнимает во сне. — ты ужасен. донхёк отвернулся на другой бок. потом снова повернулся. — отдай тедди. марк протянул ему медведя. кровать скрипнула. донхёк так же гордо отвернулся на другой бок. — ладно. марк мысленно пожал плечами, просовывая руку под подушку и скользя щекой по все еще прохладной наволочке. — тогда спокойной ночи. — gud nait, mark. марк едва слышно усмехнулся. вот он, донхёк триста тридцатая овца вернулась к заборчику. отошла на нужное расстояние, примяла копытцем траву. фыркнула. разбежалась. — прыжок — успешно приземлилась на другой стороне. миссия выполнена. гордо пошла в сторону лужайки, позвякивая колокольчиком. из него посыпались буквы, незаметно, по одной. т                               и                                                             л                   л                                                                                                 а                                                       м                                                                                                                         у к надо подобрать. слепить в слова. тилламук. пожары. смерть. почему донхёка это так волнует, мама? мама?

донхёк?

колыбельная?..

tell me, what did you learn

.

from the tillamook burn

.

or the fourth of july?

.

.

.

.

.

we're all gonna die.

IV. марк никогда не страдал от бессонницы. обычно сон приходил быстро — через две-три минуты после того, как голова касалась подушки. у него просто не было времени на бессонницу — каждая минута, проведенная с закрытыми глазами, была настолько же ценной, насколько капля воды может показаться умирающему от обезвоживания человеку. . . . тогда почему сонливость так и не пришла, пока он пялился в потолок? у неё было целых четырнадцать с половиной минут. овцы, как назло, тоже разбежались и попрятались, кто куда. марк готов был поклясться, что видел пару хвостиков в углу за холодильником, колокольчик на шкафу и копытце под стулом. ни одна из них не хотела откликаться и выходить, хотя все их укрытия были так себе, откровенно говоря. даже несмотря на кромешную тьму. марк перевёл взгляд с шевельнувшегося копытца на плотно задернутые шторы. луны сегодня не было. солнца тоже все небесные светила точно сговорились сбежать от марка и спрятаться, как овечки. только не в комнате, а за облаками. а может быть, это марк спрятался от них за шторами. в любом случае было неприятно. марк протянул руку к окну и ухватился за край ткани. потянул. открыл. в комнату затек свет с соседних этажей — в общежитии после полуночи жизнь только начинала закипать, с опозданием и долгим разгоном, прямо как та единственная плита на кухне, которую так ненавидит

донхёк

марк на автомате посмотрел на часы — почти полпервого.

еще не спит

где-то за стенкой послышался громкий хохот. над головой марка прыгали, под ним — катали что-то по полу, слева — смеялись, сзади, за окном, — лаяли, справа — смотрели какой-то сериал. судя по музыке, турецкий. судя по оглушительной рекламе ставок, на каком-то пиратском сайте. судя по всхлипам, грустный.

очень грустный

и как прикажете спать в таких условиях? он перевернулся на живот и спрятал голову под подушкой, придавив ее края к кровати обеими руками.

закрыл глаза

.

.

овцы не вернулись.

марка встретило пустое поле и одинокий покосившийся заборчик — кажется, вчера во время дремоты его случайно задело чье-то копытце. лай, смех и пафосные реплики актеров эхом гуляли по притихшей траве. ветра не было. воздуха не было. марк вынырнул из-под подушки и глубоко вдохнул. в висках застучало и завыло — под окнами проехала машина с ужасными басами. пару минут он мысленно следил за её отдалением, пока надоедливая песня наконец не исчезла. слева снова взорвались смехом. справа — плачем. сверху кто-то что-то уронил. марк уронил голову на подушку и протяжно промычал в наволочку. теперь она стала ещё теплее. причем с обеих сторон. невозможно он оттолкнулся от матраса и сел на кровати. старые ножки мерзко скрипнули. марк поморщился. стул донхёка пустовал, и это было непривычно. обычно на нем было навешано невесть что: спортивные штаны, его любимые узкие джинсы, какие-то футболки, носки. может, что-то ещё. донхёк говорил, что ему удобнее оставлять все так, чем каждый раз рыться на узких полочках их совместного шкафа. вешалку ставить было некуда. сейчас на стуле не было ничего — донхёк уехал к родителям на пару дней и забрал вещи в стирку. его край стола тоже пустовал: не было кладки из разноцветных ручек, листов с конспектами и мятых фантиков. без ноутбука стена казалась одинокой. только лампа в виде медвежонка напоминала о том, кто должен здесь сидеть. она не светила, и это тоже было непривычно. марк поднялся, щёлкнул кнопкой. голова медведя загорелась теплым светом, разбавляя густую тьму вокруг себя — точь-в-точь солнце, уснувшее за облаками. часовая и минутная стрелки слились на циферблате, указывая на единицу. секундная тоже стремилась к ним. раз, два, три… есть. марк вздохнул. потер глаза. пора спать давно пора. только почему-то не получалось. он вернулся к кровати, взбил подушку и снова лёг. наволочка все еще была тёплой, но уже не так критично. теперь он мог видеть почти всю комнату — кроме угла за шкафом, куда свет не попадал. овечки, наверное, туда и перебрались (копытце исчезло из-под стула). марк закрыл глаза. за веками разлился медовый свет лампы. будто солнце вернулось смех слева затих. сериал справа, похоже, выключили. сверху и снизу, наконец, тоже успокоились. тик — так тик — так тик — так тик — так… марк обреченно разлепил глаза. слишком тихо глухое тиканье под аккомпанемент жужжания холодильника раздражало сильнее, чем смех турецкие сериалы лай собак прыжки чирканье ручки по бумаге щелканье донхёкового стула шуршание постельного белья и скрип его кровати

интересно, что сейчас делает

донхёк?

наверное, что-то смотрит. или пишет. или рисует. или читает. читать их заставляют много. интересно, он помнит сюжеты всех книг так же детально, как свои сны? сколько из них могло повлиять на кошмары? марк невольно поежился. он все еще не мог забыть то жуткое стихотворение, посвященное разлагающемуся трупу лошади , брр. теперь понятно, откуда появились оленьи черепа и обглоданные кости на деревьях

а про тилламукские пожары он тоже узнал оттуда?

боже, эту литературу и правда надо запретить взгляд скользнул по толстым книгам, от тяжести которых полка донхёка ломилась и разве что не стонала, потом медленно перетек на лампу, пустой стол и стул и остановился на заправленной кровати. из-под подушки виднелось пушистое серое ухо. тедди. скрип. холодный пол. серые нитки. «I love u» на пришитом к лапам красном сердечке. глупо и как-то по-детски, да? в твоём стиле, ли донхёк. вполне в твоём стиле наверное, этот медведь тоже был частью донхёкового успокаивающего комплекса, позволяющего заснуть.

почему не взял с собой?

[haechan]

был в сети в 01:10

на дисплее телефона — 01:19.

ну и что я ему напишу?

марк вздохнул и убрал телефон под подушку.

.

.

.

.

.

.

.

[me] (01:20)

спишь?

[haechan] (01:21) нет а что?

.

марк не знал, а что. он не был до конца уверен, зачем вообще написал донхёку сейчас.

.

[me] (01:23)

да так

просто

[haechan] (01:23) лол окей? а сам чего? ты в такое время обычно дрыхнешь уже без задних ног

[me] (01:25)

да но

не могу уснуть

(сообщение удалено)

завтра к третьей

лан, пойду наверное

спокойной ночи

[haechan] (01:27) эй, я вижу, что ты удаляешь сообщения!11!1 (—.—) [haechan] (01:28) ладно спокойной ночи, марк

.

«спокойной ночи, марк»

да какая она, к черту, спокойная? марк отложил телефон и уткнулся носом в подушку. хотелось выть от досады, да что ж такое?!                               где сон?                                                                         завтра не встану                                                 надо спать зачем я ему написал?                                                                                                                   «удаляешь сообщения»                                                 «лол»                                                                         не могу жарко                               «лол»                                                                                                                                     ноги свело спина чешется                                                                         «спокойной ночи, марк»                                     лол лол лол лол                                                                                                             ааааааАААААААААААААААААА но он сдержался. только пару раз хныкнул в опять нагретую наволочку.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

[me] (01:40)

(пропущенный звонок)

[me] (01:42)

сори

случайно нажал

.

.

.

haechan

ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ

[принять] [отклонить]

.

.

— алло? ты чего звонишь? — ты первый позвонил, вообще-то — я же сказал, что случайно тыкнул — марк ли, ты чертов человек-паук, ты не мог «случайно» тыкнуть — что за странный аргумент? — что за странный звонок почти в два ночи? соскучился? я же только вчера уехал марк через трубку почувствовал хитро-довольную улыбку донхёка и ничего не ответил. — ну так что случилось? — ты тедди забыл тишина в трубке. кажется, ответ немного озадачил донхёка. — я и не планировал его брать?.. — а... марк все не отводил взгляд от глаз-пуговок, отражающих огоньки соседних этажей. тон донхёка показался ему неуверенным, словно он сам спрашивал марка, действительно ли не хотел забирать с собой игрушку. — я думал, он помогает тебе заснуть — да, но здесь у меня свои помощники. не волнуйся, марки~ марк заерзал на одеяле и случайно скрипнул кроватью. что ещё за помощники? донхёк ответил на этот вопрос прежде, чем марк успел запихать его на задворки сознания и бросить подготовленное «кто сказал, что я волнуюсь?» — вот, например, докси (это лисенок), пегги (это свинка), а еще тигрёнок, имя я ему пока не придумал… — да у тебя там целый зоопарк — ну да, есть такое. но если бы я оставил только одного, остальные обиделись бы… эй! что смешного?! марк действительно не сдержался и громко прыснул в трубку. звучит глупо и как-то по-детски? точно в твоем стиле, донхёк — а тедди не обидится? донхёк замолчал, видимо, на полном серьезе прикидывая, может ли такое случиться. глаза-пуговки говорили марку, что нет, но он все-таки был не так близок с тедди, чтобы сказать наверняка.

боже, о чем я только думаю?

— нет, если ты пустишь его к себе, пока меня не будет марк почувствовал, как взлетели наверх брови. — я? — ну да. заодно проверишь, как тедди умеет усыплять. ты же все равно не можешь уснуть марк не стал спрашивать или спорить. конечно, донхёка не обмануть. они прожили вместе достаточно долго, чтобы не вестись на «завтра к третьей» или «просто рано встал». иногда это раздражало, но в такие моменты, как сейчас, марк был даже благодарен донхёку за то, что тот читает его, как открытую книгу. — марк? — чего? — дело не в тедди, да? марку очень хотелось сказать, что причиной звонка действительно стал медвежонок. — да. нет. не в тедди донхёк не ответил. марк, должно быть, сошел с ума, если услышал в его молчании вопросительные нотки. черт, ему и правда пора поспать. да, это он и сделает. — что там было дальше после тилламукских пожаров? донхёк усмехнулся в трубку. — так бы сразу и сказал

о чем это он?

марк нахмурился. почувствовал, как потеплели щеки. на секунду он хотел было завершить звонок и бросить телефон под кровать, но, прежде чем палец добрался до кнопки, из трубки раздался голос:

— sitting at the bed with the halo at your head was it all a disguise, like junior high?..

марк закрыл лицо свободной рукой. глазки-пуговки смотрели на него так пристально, что он вдруг почувствовал себя пойманным с поличным. черт бы побрал этого донхёка с его вызывающими привыкание колыбельными — where everything was fiction, future, and prediction now, where am I? my fading supply… ноги замёрзли на холодном полу. решено было спрятать их под одеялом. спустя секунду замешательства решено было спрятать под одеялом и тедди. — did you get enough love, my little dove? why do you cry?.. его голос звучал тихо, но очень мягко, как медовое свечение лампы-медвежонка как остывшая за время разговора подушка как облако дрёмы, потихоньку обволакивающее голову как мелкий зевок, спрятанный в одеяле как тедди. — and I'm sorry I left, but it was for the best though it never felt right… слова начали пропадать одно за другим. my…                         little…                                                       Versailles… марк слышал тихое шипение телефона, но уже не мог разобрать, что говорит

донхёк

донхёк

донхёк

спокойной ночи, донхёк

V. марку редко удавалось застать момент, когда его сосед засыпал: обычно донхёк начинал дремать ближе к утру. марк отрубался раньше полуночи. но сегодня было необычно. сегодня не было ничего для привычной рутиной перед сном: лампы в виде медвежонка чирканья ручки по бумаге щелканья донхёкового стула шуршания постельного белья и скрипа его кровати тедди тоже не было зато была луна. и было солнце донхёк сидел у костра и пытался разбудить засыпающие угли кривой палкой, подобранной неподалеку. — не спишь? — тупой вопрос, — донхёк даже не обернулся. — ты же знаешь, что нет. — знаю. марк опустился на толстое бревно рядом с ним, шурша краями длинного пуховика, и уставился на затухающий огонь. тепло. светло. мягко. солнце вернулось древесина уютно трещала под пятками лениво танцующего пламени. вокруг было тихо, никаких посторонних звуков, нарушающих природный покой. марк тряхнул головой, невольно вспоминая громкое соседство в общежитии. сегодня он не услышит, как над головой прыгают, под ним — катают что-то по полу, слева — смеются, сзади, за окном, лают, а справа — смотрят какой-то сериал. судя по музыке, турецкий. судя по оглушительной рекламе ставок, на каком-то пиратском сайте. судя по всхлипам... донхёк шмыгнул носом.

...грустный

— ты плачешь? — чего? посмотрел с непониманием. марк промолчал. он слышал. — не плачу. нахохлился. — тут холодно просто. марк кивнул с пониманием. за городом ветер сильнее. но луна ярче и солнце ближе марк сдвинулся влево, чувствуя бедром ногу донхёка. донхёк не сдвинулся. стало чуть теплее, мягче — а чего в палатку не ушёл? — слежу за огнём. — наблюдаешь, то есть? в гипноз впал? марк помахал рукой перед лицом донхёка.

зачем?

тот посмотрел с осуждением. — нет. снова уставился на огонь. — слежу, чтобы он лес не спалил. помешал заснувшие угли кривой палкой, подобранной неподалеку. их танец закончился. — он уже погас. донхёк не ответил. упрямо продолжил ворошить остывающий пепел. марк промолчал, следя за его движениями, в гипноз впал? затем перевёл взгляд на луну. здесь, за городом, она казалась больше, ярче, ближе. их небольшой лагерь из четырёх палаток для четырёх человек почти потерялся среди сосновых стволов. джонни и тэён уже спали. марк думал, что тоже уснёт, прошагав за один день больше, чем за всю прошедшую неделю. обычно сон приходил быстро — через две-три минуты после того, как голова касалась подушки. а еще марку было всё равно на свет и звуки — спать ему не мешало ничто. но сегодня было необычно. желанная тишина и темнота здесь, за городом, казались до странного пустыми, словно мир за пределами палатки перестал существовать. словно марк попал в вакуум, где был только он. словно он потерял способность видеть и слышать. почему-то стало некомфортно. донхёк все еще не спал, когда марк вылез из палатки, шурша краями длинного пуховика. марк знал, что найдет его здесь. донхёка, как мотылька, всегда тянуло к свету после захода солнца. он сидел у костра, пытаясь разбудить засыпающие угли кривой палкой, подобранной неподалеку. но они, в конце концов, тоже заснули. донхёк снова нахохлился, сильнее кутаясь в свой пуховик, всё ещё не отводя взгляда от кострища. какое-то время оба молчали. марк первый нарушил тишину. — ночью ничего не произойдёт. донхёк усмехнулся. — откуда ты знаешь? марк пожал плечами. — все уже спят. люди, мир, время. костёр вон тоже заснул. донхёк поджал губы — полная луна мешала спрятать эмоции под покровом ночи. — тебе кажется. огонь никогда не спит. он может вспыхнуть снова в любой момент. марк посмотрел на затихшего донхёка. какое-то время оба молчали. было слышно, как дятел клюёт дерево где-то вдали, и видно, как донхёк клюёт носом на расстоянии меньше вытянутой руки. в конце концов, он тоже прошагал за сегодня больше, чем за всю прошедшую неделю. — неплохой шанс уснуть раньше рассвета, не думаешь? донхёк покачал головой. подавил зевок. — кто-то должен следить за огнём. марк посмотрел на затухшие угли. они уже минут десять не подавали признаков жизни. — я послежу. можешь поспать. донхёк оторвался от разглядывания кострища. посмотрел с недоверием. — последишь? ты в такое время обычно дрыхнешь уже без задних ног. — я выпил кофе. донхёк ударил его по руке. несильно. марк скривился. скорее автоматически. — спасибо. — мазохист, что ли? донхёк пробубнил — его бьют, а он спасибо говорит.

— мазохист.

но вслух произнес другое. — у тебя хорошая память. донхёк фыркнул. — конечно. я вынужден помнить кучу бесполезной информации, чтобы не вылететь с учебы. зевнул.

(читать их заставляют много.

интересно, он помнит сюжеты всех книг так же детально, как свои сны?

теперь понятно, откуда появились оленьи черепа и обглоданные кости на деревьях

а про тилламукские пожары он тоже узнал оттуда?...)

марк молча подвинулся влево, чувствуя плечом руку донхёка. донхёк не сдвинулся. наклонил голову вправо. скорее автоматически. какое-то время оба молчали. — так ты вымолил у деда зачет? марк кивнул. — ага. тот еще опыт. — и с работы ушел? — да. — хорошо. донхёк замолчал. тихо шаркнул щекой по пуховику марка. марк чуть наклонил голову, вглядываясь в его лицо. донхёк моргал медленно, стараясь не проиграть сонливости, и, похоже, все еще смотрел на потухший костёр. лунный свет накрывал его щёки бледной вуалью, цеплялся за ресницы и колыхался от тихого дыхания. — донхёк. — м? — закрывай глаза. шаркнул щекой по пуховику марка, поднимая голову. посмотрел с непониманием. — ну просто закрой. я разбужу тебя через пять минут. донхёк пару секунд медлил. затем снова положил голову на плечо марка. — окей. пять минут. и правда закрыл глаза. марк замолчал, следя за тем, как опустились его веки. в гипноз впал? перевёл взгляд на луну. здесь, за городом, и луна, и солнце были теплее. мягче. ближе. тишина, повисшая над лесом, почему-то перестала казаться пустой. марк разобрал в ней множество звуков, начиная от размеренного стука дятла, продолжая спокойным дыханием донхёка, и заканчивая...

тихим голосом, поющим уже знакомые строчки колыбельной.

.

.

shall we look at the moon?

.

my little loon,

.

why do you cry?

.

марк не сразу понял, что слышит собственный шепот. он чуть наклонил голову влево, чувствуя щекой волосы донхёка, холодные от ветра. он не был уверен в том, что правильно помнит все слова, но сейчас это почему-то совсем не казалось важным.

.

.

make the most of your life,

.

while it is rife

.

while it is light

.

марку редко удавалось застать момент, когда донхёк засыпал. обычно тот начинал дремать ближе к утру, а марк отрубался раньше полуночи. обычно донхёк открывал шторы, чтобы впустить луну в комнату, а марк не замечал её вовсе. обычно донхёк долго ворочался и скрипел кроватью, а марк отключался через две-три минуты после того, как голова касалась подушки. обычно донхёк пел отрывки из колыбельной, а марк иногда разбирал отдельные слова через завесу сна. обычно донхёк спал очень беспокойно и просыпался от любого шороха. но сегодня все было необычно.

.

.

well, you do enough talk

.

my little hawk,

.

why do you cry?

.

ресницы донхёка мелко дрожали, но его лицо выглядело расслабленным. марк бы предположил, что все студенты со временем теряют способность видеть сны или как минимум запоминать их, но донхёк утверждал, что помнит свои до малейших деталей. марк знал — сейчас ему наверняка что-то снится.

чужие интересно дела что?

спросит как-нибудь потом. сейчас он не двигается с места, шепчет тихо-тихо, стараясь не разбудить, хотя подозревает, что донхёк его слышит.

всё-таки чуткий сон — штука ужасно неудобная.

.

.

tell me, what did you learn

.

from the Tillamook burn?

.

or the Fourth of July?

.

он на секунду замолкает. наверное, впервые за долгое время донхёк выглядит умиротворенно, и марку совсем не хочется заканчивать оригинальный текст колыбельной. поэтому он придумывает свой вариант.

.

No fear now — good night.

марк замолкает, вдыхая прохладный ночной воздух. луна все еще пристально смотрит на них с неба — и это точно она шепчет тихое

«спокойной ночи, донхёк.»