Белый флаг

      Энни бессильно плетётся по тёмному коридору корабля, уходя всё дальше, погружаясь всё глубже.       Леонхарт не чувствует своих рук, перетянутых многочисленными отличительными знаками, сковывающими её всю жизнь. На предплечье жёлтую повязку сменила алая, поверх неё кадетская нашивка, после — шеврон военной полиции. Всё это давит до онемения, перетягивает все вены и артерии, словно жгут. На неестественно бледных руках она всё равно видит кровь и не может понять: свою или чужую?       Энни всегда поступала в соответствии с заученным алгоритмом, планом, приказом. Каждая её мышца подчинялась правилам. Каждое её действие — выведенный тренировками инстинкт.       Её дергали за ниточки, намертво привязанными к предплечью.       От отличительных знаков уже тошно.       Она заворачивает в первую же попавшуюся дверь. Воздух здесь спёртый и сухой, вокруг картонные коробки и хлипкие стеллажи. Здесь не на что опереться и нечем дышать.       Когда она концентрируется на покачивании корабля, голова идёт кругом. Леонхарт слышит, как волны настойчиво бьются о корму, с каждым разом отдаваясь всё более острой болью в висках, и не понимает: шторм снаружи или внутри?       Марлийские ленты медалей и орденов связывают всё тело, и её кидают в бурлящее море. Энни поддаётся панике наперекор всевозможным инструкциям и тонет.       Она погружается всё ниже, пока скрип двери не пронесётся напряжением по спине и кто-то не позовёт её на грани слуха:       — Энни?       Её пробивает озноб, когда она слышит за спиной голос, каждая интонация которого вбилась в память сильнее любой муштровки.       Армин подходит совсем беззвучно и тягуче-медленно направляется к ней. Наблюдателю со стороны всегда кажется, что утопающий ближе — обычная иллюзия, которая подчиняется законам физики.       Энни на самом дне, кажется, совершенно не хочет быть спасённой. Она собирается с силами, прежде чем выпустить последние крупицы воздуха из лёгких.       — Ты собираешься поговорить с ним? — слова звучат отчаянно. Армин протягивает ей ладонь, но она уворачивается. — Разве разговоры когда-нибудь помогали?       Заученным ударом она задевает сокровенное для них обоих, что так же глубоко, как и место, где она провела четыре года. Мышцы на автомате сокращаются, но больно только там, где обычно носят медали.       Каждое произнесённое слово пронзает холодные стены, будто осколками гранаты. Изрешеченная комната заливается тишиной где-то до уровня её горла, Леонхарт захлёбывается в собственном же бессилии.       — А тебе помогали мои разговоры?       Внутри водоворотом закручиваются различные чувства, и немым ответом в глазах собираются слёзы, когда она впервые за это время поворачивается к нему.       Арлерт тянет её за собой, вытаскивая из-под толщи воды. Его руки невесомо придерживают, касаясь ровно в том месте, где на ней наслаиваются сотни нашивок. Он снимает с неё многослойный груз форм, все погоны и ярлыки. Впервые за долгие годы ей легко, она чувствует свои руки, переливающееся в них тепло и обессиленно хватается за Армина.       Пока её так бережно придерживают, она сама цепляется за символ свободы на чужих плечах так, будто бы это спасло её от тысячелетней войны.       Своими почти что безжизненными руками она готова поднять белый флаг.