Омут

      Эндрю не помнит, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Он сменил уже пять приёмных семей, но ситуация не становилась лучше, а только ухудшалась.       Вчера его снова забыли покормить. А может, не забыли, — может, намеренно заморили голодом, чтобы он снова слушался и перестал огрызался. Ведь тяжело найти в себе силы нахамить, когда твой источник энергии реально просто перекрыть по щелчку пальцев. И его новые «родители», если их так можно назвать, свободно пользуются этим знанием.       Он не знает, сколько часов, дней, месяцев, лет просидел в этой захламлённой комнате с одной двуспальной кроватью, хотя скорее раскладушкой — люди, взявшие его к себе, не стали бы так сильно заморачиваться насчёт места, где он будет жить. Но он-то здесь ненадолго. Его скоро вернут в систему, надо только больше огрызаться, кусаться, брыкаться, делать всё, чтобы они поняли, что он не позволит так просто издеваться над ним, а в будущем превратит их жизнь в ад, после чего убьёт. И ему плевать на вполне вероятную возможность отправиться в колонию. Поэтому этим существам, которые сначала называют его своим любимым сыночком перед друзьями и коллегами, а потом оставляют на его теле в наиболее незаметных местах (а они знают, куда целиться) разноцветные синяки и запирают в комнате, чтобы он «подумал над своим поведением», следует отказаться от него.       Внезапно он слышит шаги. Тяжёлые, будто ступает какой-то исполин из тех книжек, что одалживала ему одноклассница из прошлой школы, и, судя по всему, эти самые шаги направляются к нему. Он не ошибается. Вскоре за дверью слышится звон ключей, после чего ключ проворачивается в замочной скважине, и дверь в конце концов открывается с жутким скрипом. Вот уж правда — комната совсем никому не нужна.       В помещение врывается он. Грузный мужчина в майке-алкоголичке и домашних шортах. Эндрю старается не смотреть в лицо, невзирая на то что обречён запомнить его черты до последней мелкой детали на всю оставшуюся жизнь, ведь он уже знает, как оно выглядит.       Мужчина подбирается к его кровати шаткой, пьяной походкой, и Эндрю некуда деваться, ему некуда бежать, негде спрятаться. Его всё равно поймают, всё равно с ним сделают то же, что и обычно, так что единственная доступная для него опция — брыкаться, кусаться и кричать изо всех сил — вдруг кто-то услышит. Но это маловероятно. Никто не услышит. Никому не нужны лишние проблемы. Никому не всрался приёмный оболтус.       Потом всё же наступает это. Он сопротивляется, вгрызается в руки, царапается, но эти попытки освободиться оказываются тщетными, и вся комната погружается в бездонный омут. ***       Эндрю просыпается от очередного кошмара. По правде говоря, ему слишком часто стали сниться воспоминания из детства, будь она проклята, эта эйдетическая память. Эта херня повторяется уже на протяжении недели, и, честно, Эндрю уже устал от этого. Так же устал, как и вздрагивать от того, что просыпается в объятиях Джостена. Эндрю больше не бьёт по печени и не пинает со всей дури — он привык к Нилу, но не привык, что с ним в одной постели находится человек, который не желает ему зла. Биение сердца у него в груди ускоряет свой ход, но он не подаёт виду, и на лице остаётся обычное каменное выражение равнодушия и незаинтересованности.       Вскоре он замечает на себе чей-то вполне бодрый прожигающий взгляд, а хватка на талии ослабляется.       — Пялишься, — Эндрю говорит ровно.       — Что с тобой такое в последнее время? — игнорирует его недовольство Нил. — Ты всю неделю по ночам подрываешься, как в жопу ужаленный. Что происходит?       Но, поймав на себе его взгляд, Нил всё осознаёт в один момент — за годы совместной жизни он научился понимать, что у Эндрю на душе, просто посмотрев ему в глаза.       — Эндрю, у тебя… кошмары? Это связано с детством? Я могу чем-то помочь?       — Просто закрой рот, Нил. Закрой рот и ничего больше не говори. Мне не нужны твои сострадание и жалость. Можешь оставить их вон там, — он указывает на выход из спальни, — за дверью.       Нил лишь кивает, соглашаясь с ним. Что полезного он может сделать своим воркованием над Эндрю? Ровным счётом ничего. Поэтому Нил не станет лезть к нему с расспросами и просто останется сидеть рядом, держа его за руку в безмолвной поддержке. И, как ни странно, Миньярд эту поддержку принимает. Он тоже молчит, позволяя сплести их пальцы в крепкий замок, но всё ещё такой, из которого легко выбраться.       Таким образом они сидят ещё несколько минут, после чего Нил подаёт голос:       — Хочешь, мы будем спать на разных сторонах кровати? Тебе так станет легче?       Эндрю смотрит ему в глаза. Глядит в этот голубой омут, но совсем не меняется в лице. Не дрожит ни единый мускул.       — Нет необходимости, — отвечает он. — Да или нет, Нил?       — Да, — говорит Нил, и Эндрю увлекает его за собой в постель, обвивая руками талию и прижимая к себе.       Теперь Нил ни за что не выберется из этой хватки. Да и, по правде говоря, особо и не хочет, поэтому поддаётся и позволяет утянуть себя в крепкие объятия (если ему дозволено их таковыми называть). Джостен кладёт подбородок ему на плечо и утыкается носом в тёплую шею.       — Снова твой фетиш на шею, — цокает языком Эндрю, закатывая глаза.       — Но ты же не будешь опять делать вид, что тебе не нравится? — спрашивает Нил, приподнимая голову так, чтобы взглянуть в ореховые глаза выше.       Эндрю раздражённо фыркает, но ничего не говорит.       Этой ночью ему больше не снятся кошмары.