Сон бежит от глаз

      — Ой, ебать! — Кащей встрепенулся. Мгновенно проснулся от вязкого сна, когда, включив на кухне свет, обнаруживает Вовину фигуру за столом. Искать долго пропажу свою не пришлось. Из полутьмы осоловело глядят на него два чёрных глаза, будто это Никита хуйнëй какой занимается посреди ночи вне кровати и пугает его. Взгляд какой-то тяжëлый скользит по Кащею, отчего ощущает он себя наглым нарушителем спокойствия. Вова слышал его тяжëлые шаги, потому появление вовсе не удивило. Только лишь ослепило мертвецки-жëлтым, едва не зелëным светом единственной лампочки.       — Ты чё не спишь? — Кащей глаза щурит от света тошнотного и дальше в кухоньку продвигается, мимолëтно приголубив Вовину макушку нахохленую.       — Да так... — Суворов также глаза опухшие, высохшие суживает, отрываясь от методичного разглядываяния скатерти пëстрой и перебирания пуговиц. Четыре пуговки разного размера, формы и цвета всю ночь вальсируют, ведомые Вовиной рукой под аккомпанемент нескончаемого потока мыслей,       — не хочу.       — М-м... — даже не отведя от сухих губ стакан, начинает к себе внимание привлекать мычанием кличущим.       — А чё так? — Кащей рот небрежно вытирает от воды тыльной стороной ладони и сваливается на стул напротив Суворова, который такую позу сосредоточенную принял, сложив руки как на парте, что даже на какую-то тысячную долю секунды Никита почувствовал, будто прервал какой-то важный процесс во вселенной и захотел ретироваться скорее. Скептично на пуговицы глядит и хмурится негодующе, улыбкой догоняясь.       — Вовчик, ты чë тут, в нарды сам с собой гоняешь? — с плещущейся в уголках сонных глаз иронией вопрошает Кащей, на пуговицу одну палец кладëт и двигает еë туда-сюда. Вова в тот же миг ребром ладони сдвигает свои "фишки" в сторону из-под Кащеевой руки, сразу под подбородок подставляя кулак. Вздыхает и голову к окну отворачивает, игнорируя исполненный неясностью взгляд старшего.       — Неважно, — неохотно отрешается Суворов без желания объяснять свои действия чудные. А тут объяснять нечего. Вова даже сам не знает откуда взял эти пуговицы, и как за столом оказался. Как в анекдоте про армян, которые в нарды играют при любой возможности. Вот так и Вова решил партейку-другую средь ночи. Так и затянулся.       — А чё сам не спишь вообще? — от Вовы звучит почти как предъява, но отнюдь. Его резко и слишком поздно осеняет, что Никиту утром хер растрясëшь, а тут ночью пошастать решил. Интересное дело однако.       — Я первый вопрос задал. Будь ласок ответить, дорогой, — брови Кащей вскидывает, напоминая. На обращении ласковом намеренно акцент делает, устанавливая равность меж ними. Даже несколько взаимоисключающую в такой просьбе. Но ответ Вовы тот же: весьма красноречивый взгляд и повторяющаяся уже миллиардный раз за жизнь фраза: "я не знаю. не хочу".       Суворов зенки свои инопланетные поднимает на Никиту, и ответ уже из старшего вытягивает магнитами своими, что в глазницах впалых уместились. Вове также знать хочется, какие черти волочат Никиту в такое время. Кащей же даже поссать или попить не поднимается. Проснуться может только от того, что Вова во сне неосторожно слишком сильно пихает его или же намерено тычет, чтоб храпел поменьше. И не факт, что Никиту даже толчками можно разбудить. В моменты такие Суворову чудится, будто Никита помер, если подозрительно долго не подаёт сигналов жизнедеятельности, когда Вова откровенно его пиздит. Но внезапный оглушающий храп — очевидный признак живого человека.       Странное дело, чтобы Кащей подавал ночью какие-либо признаки жизни помимо храпа, от которого стены сотрясаются. Тем более по своей воле чтобы просыпался... Посему Суворов опешивает запоздало и рожу недоверчивую корчит, бегло оглядывая старшего.       — Да я сам не ебу, честно, — плечами пожимает буднично, будто пробуждения внезапные такие часто с ним происходят.       — Чëт... Я проснулся – тебя рядом нет. Лежу думаю: можт, это.. поссать встал, попить, покурить, — щеку почëсывает и локоть на стол опускает. Вспоминает и прикидывает свои теории прошлые, и словно всерьёз задумывается, взгляд пустой устремляя в пол. Но, скорее, это лишь особый эффект после пробуждения, отчего и кажется старший сейчас до охуения погружëнным в свои глубокие думы. Никита замолкает на несколько секунд, и Вова уже успевает отвернуться к окну, но Кащей снова открывает рот.       — А потом чëт понял, что долго нет тебя, а за окном светает уж... Встал и искать пошëл, — непринужденно ведëт Никита своë повествование, как сюжет книжки перессказывает с чужих слов. Вова улыбается вяло – искать он его пошëл. Потерял, бедный, в двушке метр на метр.       — Ну? И чë, нашëл меня? — едкий смешок испускает, в глубине души даже умиляясь.       — Найти-то нашëл. Ток понять не могу, чë ты забыл тут. Ночь-полночь, а он... — Никита рукой вплеснул небрежно в сторону забытых пуговиц. Думает, как обозвать так вычурно исполнения эти непонятные.       — турнир по шашкам устроил, ебать, — снова шутки Кащея у Вовы смешок вызывают невольный.       — А тебе без меня плохо спится? — провокационный вопрос, сверкнувший лукавством из-под светлых ресниц. Вова сам же без рук тяжелых на спине собственной и дыхания мерного, глубокого — как у медведя в спячке — уснуть не может подолгу, тут спрашивает ещë. Лыба проказливая прекрасно заметна даже из-под усов щетинистых.       — Ну, походу да, — плечами пожимает непринужденно. Кружку чуть поодаль видит и хлебнуть решает незазорно чай чужой. Никита морщится и во рту гоняет жижу мерзотно-сладкую. До тошноты приторно, что на корне языке оседает противная кислинка. Чай ледяной — остыл давным-давно. Значит, Вова сидит здесь примерно столько же. Примерно с момента, как Кащей в сон окунулся, плечи чужие обнимая. Не нравится Никите что-то... Неуютно вдруг становится на кухне, по спине пробегает противный, липкий утренний холодок.       — Минем алтын, пойдём бай, а, — тихо спрашивает Кащей, вперëд немного подавшись, к лику сонному и безучастному.       — Я не хочу спать, Никит, — с капризой отвечает Вова, взглядом встречаясь с мутными зеркальцами напротив. И отвести обратно не может. Утешение будто отыскал наконец в очах сердцу милых. И как-то даже забыл о воспоминаниях тяжких своих.       Спать на самом деле очень хочется, до опизденения. Тело уже не держит Вовин стан: затекло и болит. Да только бессоница странная ему уснуть сладко и безмятежно не даëт даже в путах тëплых рук Никиты. Крутится что-то в башке бесконечно, мелькает в памяти, отвлекает и будоражит.       Ему всë кажется. Но Суворов чëтко ощущает на коже своей горячую пыль недельной давности, что начинает зудеть. Как эта же пыль в купе с порохом забила ему ноздри, осела на глазах. И веки даже опустить больно — песок царапает. Дышать тяжело, потому что всë здесь пропитано запахом железа, пота и пыли. Лëгкие до края наполнены этой гадостью, в них нет места кислороду. Кажется ведь? Вова не может свободно расправить плечи — на них давят тела, серое небо. Липкие, сочащиеся последней холодной кровью тела уже давным-давно мëртвых товарищей, с которыми ещё вчера, кажется, пили гранулированный чай из походного котелка, шутили и горланили песни бравые про победу. Но показалось. Это всë давно прошло, Вова уже дома. В родной Казани, с Никитой в прокуренной, но очень даже уютной хатки Кащея. Но почему тогда события бескрайних Афганских степей ещё стоят перед его глазами как самый яркий кадр? И не разобрать: где сон, где реальность, а где кажется.       Из дум запутанных, переплетëнных меж собой сотни тысяч раз, Суворова вырывает громкий озлобленный Кащеев "цок".       — Не заливай мне, а, птица-пиздун, — Никита хмурится и небрежным, нервным взглядом мажет по бледным скулам. Вздыхает, остывая.       — Вов. Глаза уставшие, — да не только глаза. Ладонь к щеке прилагает и большим пальцем бровь приглаживает легонько. Белки покрасневшие, набухшие веки и синюшность сильнее обычного проглядывается в уголках. Как мертвец живой. Нет. Всплывший по весне труп презентабельнее выглядит. В голосе беспокойство слышится и просьба.       В лице Кащей меняется с сонного и дурного на проникновенного и по-матерински нежного. Утащить к себе Вовку хочется и мурыжить нежностями до изнеможения, пока не уснëт до утра самого. Хотя на дворе уже пятый час. Совсем светло.       — Тебе кажется, кот, — Вова отмахивается раздражëнно, как от мухи надоедливой.       Только тебе здесь что-то кажется, Вова. Больной, сука. Отклоняется нерадиво от руки чужой на спинку стула. К пуговицам возвращается, в движение их приводя снова, уже не задумываясь.       — Иди. Я может.. попозже приду, — врёт же. Не придёт, потому что его пригвоздили к многострадальному стулу его же размышления о тленности бытия.       — Да бля! У тебя заело? Я чë, совсем, по-твоему, слепой, тупой? Не вижу, что ли, что опухшие они у тебя как у алкаша с запоем длиною в жизнь? — бормочет раздражëнно старший, опуская предплечье на стол и ладонью покачивая в некотором рассуждении, возмущении даже.       — Я не хочу ложиться спать, — с расстановкой оппонирует Суворов, вкладывая в слова свои смысл, который, чтобы найти, надо между строк пошерстить хорошо. Только Никита сразу почти догнал, почему не спится милëнку — гложет чего-то, а в тишине раздумья все только размножаются как микробы, не позволяя забыть о себе. Вова взор измученный брюзжанием чужим чуть выше поднимает, от рядочка пуговок отрывая. Оставаться на кухне не собирается точно, но и ложиться в кровать тоже желанием не горит, хотя уже на простейших дежурных фразах заплетается и носом клюëт битый час над своей игрой в нарды с единственным игроком.       Никита вздыхает негромко и терпения набирается. Баран, сука, этот Вова Суворов. Упрëтся — хуй с места сдвинешь, только стреляй, да и то шанс минимален. Но есть, кажется, у Кащея способ один. Действенный, али нет — вопрос спорный. Но чтобы затащить таки Вову к себе и под боком примять — вполне сносный. По крайней мере работал чаще, чем подводил.       Подбородок поддевает пальцами и лицо, апатией, тоской и даже знакомой Кащею виной преисполненное, к себе поворачивает. В глаза карие всматривается, в пустоту там царящую от нехватки сил. — Мэхэббэ́тем, глазки расчудесные свои подними на меня, — взглядом придирчивым, внимательным, очерчивает лицо белëсое. Ожидает, пока Вова поднимет шары свои испепеляющие на него. Суворов спустя несколько секунд переваривает информацию, или же с силами собирается, но взор свой фокусирует на Никите, хоть и с трудом огромным. Моргает поочерёдно, как лягушка. Кащея это забавляет даже.       — Слышишь меня? — кивок в ответ, — Всë нормально. Ты со мной, дома у меня. Нет никого. Только я, — на себя показывает ладонью свободной, — и ты. Всë. Ни души, Вов, — убеждает вкрадчиво старший и через стол наклоняется, непорочно в лоб целует. Вова доверительно опускает веки. Ему будто стало немного легче дышать и глаза закрывать не больно. Солëные трогательные слëзы проступили в уголках и увлажнили иссохшие глазные яблоки. Вове этого и не хватало те два года и всю жизнь. Просто чтобы рядом с ним был Никита.       — Пошли. Расскажу тебе что-нибудь, — хотя, Кащей уверен, ему даже не нужно будет Суворова забалтывать. Как кукла тряпичная — совсем безвольный, ослабленный. Только-только горизонтальное положение примет — отрубится на несколько часов.       Вова оживает мгновенно, на Никите уже концентрируется и взглядом по-детски растерянным награждает старшего. Вот сейчас уже можно с натяжкой — огро-омной натяжкой — сказать, что Суворов живой. До этого казалось, что тот десяток минут назад вылез из-под земли, перед этим пролежав там несколько столетий.       — Стихи почитаешь мне? Пожалуйста, — единственная скромная просьба с уст слетает непреднамеренно, и Вове несколько совестно становится просить о таком. Кащей хохоток испускает с улыбкой своей кривой на одну сторону. Вове сейчас очень хочется голос породнившийся слышать, а не тупую имитацию взрывов и болезненных воплей слышать в своей же голове больной. Стыдом Суворов охватывается, что с ним — мужиком взрослым, военным — возиться надо как с ребëнком годовалым: сказки и стишки читать, чтобы уснул поскорее. Но себе нужно признаться, покаяться: любит сильно, когда Никита шëпотом читает ему стихи, неторопливо перебирая светлые волосы на затылке и целомудрено целует куда только может достать. Совсем-совсем трепетно, отчего Вова и думать забывает о событиях горестных. И не то чтобы Никите хоть когда-то было в тягость.       — Говно вопрос, сердце моë.