Заблуждение

Где-то была ошибка. Ниа встряхнул свой пазл, и детали разлетелись по полу, но сколько бы он их ни собирал — они не вставали на место. И если это заводской брак, то он вовсе не в пазле, а в Ниа. На его упаковке стоял совершенно другой артикул, не отражающий сути, и таким его выпустили в продажу. На коробке было написано, что это L, а внутри лежали фрагменты N. Никакого подвоха, если забыть о букве. Не все вообще доходят до неё, спотыкаясь на абсолютно белом полотне без единого ориентира. В белых пазлах нет картинки, которую можно сложить неправильно, если вставить одинаковые детали не в том порядке. Ниа — номер один в белых картинках, всегда им был. Никто не знает, что ты ошибся, если не видит разницы, которую можно ощутить лишь кончиками пальцев, да и то не всегда. Чисто статистически в пазлах с большим количеством деталей встречаются одинаковые, и их можно свободно менять местами. Но есть ли разница, когда эти детали одинаковы? Он заметил это, когда чёрные части, слагающие букву, свободно встали в неправильном порядке. Правильный он выучил, доказав, что если начать сначала, то ошибки можно исправить. Но Ниа никому бы не признался, что не знает, сколько белых деталей не на своих местах потому, что у них нет своего места. И пазлы он больше не собирает — ошибки в карточных домиках или узорах из домино более наглядные и фатальные. Что-то, что создано только для разрушения, как человек — для смерти. То, что было бесцветным для Ниа, всегда полнилось красками для Мелло. Он тоже неплохо собирал пазлы, но предпочитал с картинками — если вдуматься, то не было разницы, знаешь ли ты, что получится грозовое небо над старым замком, или белое полотно с парой чёрных деталей в углу. Только ошибки заметнее, когда перебором стыкуешь детали, пытаясь обойти в скорости. Окна замка в небе, фрагмент молнии в каменной кладке. Идеально встаёт в пазы и ужасно бросается в глаза. Всегда второй, потому что импульсивный и непоследовательный. Но Мелло умел учиться на своих ошибках, зная, где они совершены. Жаль только, что его пазлы сгорели дотла, и теперь тоже не важно, в каком порядке собирать прах к праху — картинка от этого не изменится. Где-то была ошибка. Что он сделал не так? Почему нельзя пересобрать головоломку? В ней не хватает деталей, теперь уже не хватает. Буква M больше не получается, да и на N хватает едва-едва. Мелло, сколь бы строптивым не был, умел сотрудничать и, возможно, даже любил. Это позволяло возвышаться, не всегда идя по головам (которые он заставлял склонять самыми разными способами, но вряд ли сбивал с плеч), если удавалось диктовать свои условия. Если же не удавалось, то и сотрудничать Мелло не рвался. Возможно, проблема была в этом, ведь Ниа никогда не хотел принимать его условия просто потому, что у него были свои. Совпади они по каким-то неведомым причинам вроде той же статистической погрешности из коробки пазлов, то они никогда не признались бы в этом оба. Мелло потому, что это уязвило бы его гордость слишком сильно. Ниа же считывал намерения Мелло и, предугаданные, бросал их дротиком прямо в него, играя на опережение. Ему не нужно было становиться в этой битве первым, ему всего лишь нужно было стать L. Но тогда, по до сих пор неизвестным причинам, Мелло предложил свою помощь. Он даже сказал, что если Ниа сделает всё правильно, то Мелло будет расследовать дело вместе с ним. Никакого «вместе», конечно, не вышло, и Ниа до сих пор злился при мысли об этом. Он не был уверен, обманул ли его Мелло из чувства соперничества, или Ниа ошибся. С изнанки, где нет никакого рисунка, пазл был сложен идеально. Картинку же мог видеть лишь Мелло, но он забрал это знание с собой и никогда им уже не поделится. Должны ли они были подчиняться правилам и создавать границы только чтобы осуждать за попытку их пересечения? Наверно, есть какой-то другой способ справиться с этой ситуацией. Ниа хотел бы его увидеть. На самом деле Ниа нравилось это соперничество, позволяющее двигаться вперёд в ускоренном темпе. Хочешь обогнать оппонента — следи внимательно за собой, но ещё внимательнее за ним. Никакие наставники не выискивают ошибки так скрупулёзно, как тот, чей успех зависит от их наличия. Мелло было проще — упорядоченный и хладнокровный Ниа делал всё методично, планомерно и неминуемо правильно, и ловить было нечего. У Ниа же разбегались глаза от того, как хаотично Мелло хватался за работу и как её изворачивал. Он додумывался до такого, что никогда не пришло бы в голову Ниа. Пока тот строил башенки из кубиков только чтобы разрушить позже, Мелло мог кинуть коробку из-под этих самых кубиков и всё сломать. Глупо? Безусловно, если совсем ничего не понимать. Ниа думал, что понимает, но больше не был в этом уверен. В его воспоминаниях, вытряхнутых из картонной коробки вместе с игральными картами, хранятся прикосновения. Мелло, как и он сам, не слишком любил физический контакт. Их противостояние было битвой интеллектов, реже — игрой в слова, и почти никогда — подобием драки. Ниа хотелось узнать, как это — не уворачиваться от чужих рук, будто они — дротики, а сам он — мишень для дартса. Всего один раз Мелло обнял его, крепко-крепко, потому что вдруг понял одну простую вещь — это единственный способ вызвать паническую атаку у Ниа и единственный способ её прекратить. И Ниа посыпался в тот момент, как карточный домик, и больше никогда не собирался обратно таким, каким он был до. Да, он определённо в чём-то ошибся. Глаз замылился, скользя иглой по заезженной пластинке этой мысли. Снова и снова. Песня о любви из какого-то далёкого года, ни разу не заставляющая подумать о нём тогда, и это казалось хорошим знаком. Ниа признаёт почти с облегчением, что это и есть одна из его ошибок. Слишком сложно повторять «Я люблю тебя», не получая никакого ответа. Эта мысль крутится в голове юлой и буравит что-то внутри, уходит глубже и глубже в самые недра. Туда, где Мелло так идёт чёрный цвет. Он не всегда был таким траурным и не всегда означал что-то плохое. Мрак — это всего лишь отсутствие света. Мелло говорил, что глаза Ниа в моменты глубокой задумчивости приобретают цвет айгенграу — умозрительный серый, со стороны — почти чёрный, но с небольшим, едва уловимым отличием. Мелло умел делать комплименты и любил стиль на грани фола, позволяющий ему такие вольности. Его глаза были… На ум шла берлинская лазурь, но это день его ухода из приюта. Ниа никогда не узнает, сохранился ли этот цвет как последний. Может, была синяя сталь? Фотографий не осталось, а на рисунке — тоже айгенграу. Чёрно-белый портрет, обесцвечивающий детские воспоминания. В некоторых странах цвет траура не чёрный, а именно белый. Они оба готовились к похоронам всю свою недолгую жизнь. Воспоминание, за которое можно держаться. Ему очень шёл чёрный цвет. Мелло не стеснялся использовать грязные приёмы и откровенно лгать, и Ниа не уступал ему, но его слова представлялись белой ложью (картинку с другой их стороны, вероятно, мог рассмотреть только Мелло). Они соревновались друг с другом, но если для Ниа это была больше игра, может, даже заигрывание, то Мелло сгорал в адском пламени ежесекундно. Холод Ниа совсем не мог его затушить. Было ли это обоюдоострой ненавистью? С вероятностью девяносто девять процентов — нет. На один процент приходились уход из приюта, избегание большинства встреч и последнее дело. Если бы только Мелло слушал, что ему говорят… И отвечал на это взаимностью. Ниа так безоговорочно верил ему во всём, что осмысливать это было почти что больно. Боли он побаивался до сих пор, хоть страх и притупился со временем. Если дротик слишком долго бросать в мишень, то он затупится тоже. Это применимо и к мыслям, брошенным прямо в цель. Мимо проходят дни, жизнь продолжается, и звуки её глушат стены. Ниа сидит в коробке, как вставшая поперёк игральная кость, и не знает, куда хочет себя бросить. Что выпадет, если он даст себе слабину и рухнет на пол? И что было на второй кости, которая давно потерялась? Ниа не верит в загробную жизнь и не играет в слова с использованием доски Уиджа. Он не спрашивает карты таро о том, как у Мелло дела и есть ли они. Он не хочет знать, есть ли Мелло, потому что уверен, что его больше нет. Может, кто-то другой, менее рациональный и прагматичный, был бы рад узнать о своих заблуждениях и поверить в рай, ад, лимб и что угодно ещё, но Ниа находил утешение в мысли, что некоторые вещи исчезают бесследно. Говорят, после смерти высвобождается двадцать один грамм невидимых мыслей, но этого так мало, чтобы измерить Мелло, что даже не смешно. Всего лишь двадцать один грамм на все искры мысли, в которых он сгорал? Возможно, самому Ниа хватило бы и этого. Он боялся Мелло, как огня, и теперь, когда первого не стало, оставалось бояться только второе. Он много думает о том, была ли смерть Мелло случайностью, или тот просто не смог пережить то, что остался вторым, и решил поставить яркую точку на бесцветном полотне, чтобы снова и снова приковывать взгляд даже после своей смерти. Мелло сознательно уступил ему дважды, сделал то, что никогда не сделал бы для него Ниа. Благодаря этому Ниа всё ещё был первым и теперь уже — единственным. И он мог бы винить Киру во всём произошедшем, мог бы выплёскивать злость Мелло, перешедшую ему по наследству как титул L, если бы в этом был смысл. Он искал его, правда, все эти годы после того разговора в кабинете Роджера, но не смог найти. Мелло умер для него ещё тогда, и ничего с его смертью реальной не изменилось. Ничего — константа, с которой приходится жить. Ниа по гроб жизни благодарен Мелло за это. Ниа складывает игральные кости в причудливые здания, стараясь не думать ни о чём. С мыслями почему-то приходит злость, это ощущение тоже злит, и тогда идеальный мир рушится. Содержимое коробки подгоняется под реальность, особенно — черепной. На обороте той последней фотографии было единственное материальное признание, и Ниа не знает, что с ним стало. Мелло был ему дорог, даже слишком, и потому всё не выходил из головы. Знал ли Мелло свою ценность на самом деле? Вторым быть обидно, ведь это значит, что тебе чуть-чуть не хватило чего-то, чтобы стать первым. Для Ниа он был скорее единственным, не как коллекционная фигурка на полке или любовь всей жизни, но просто, как М. Или сложно, как Мелло. Он никогда не был против его компании, но приходилось не быть против его отсутствия. Даже сейчас. Потому что, когда он ушёл, Ниа почувствовал себя твёрдым и холодным, как камень. Одиноким. И таким настоящим. В далёком детстве, состоящем из смутных о нём воспоминаний, Ниа охотился на подкроватного монстра. Позже — на настоящих убийц, прячущихся где-то ещё. Если найти и обезвредить то, что пугает, то этого можно больше не бояться. Ему не нравилось ощущение страха, но в отличие от Мелло он умел открыто его признавать. Ниа боялся — за себя, за него, просто так. Ниа боялся себя, его, сказок о загробной жизни. Нет, ему определённо хватало знания, что за ним в любом момент могут смотреть Боги смерти и, возможно, спецслужбы (и не стоит задаваться вопросами, чьё внимание более нежелательно — ответы никуда не ведут), а не все люди, которых он знал когда-то давно, и которых теперь не знает никто. Придётся искать новых монстров, потому что старые повержены. Даже он сам. Наверно, он должен был тогда испугаться пистолета. Обернуться и позволить увидеть в глазах всё, чего там отродясь не было. Сказать, что не нужно ждать его на финишной прямой, а нужно спасать себя. До счастливого конца идти слишком далеко, они этого не смогут по отдельности, только если не пройдут путь рука об руку, вместе. Мелло не понравилось бы услышанное и увиденное, определённо. Но Ниа даёт этому вероятность в тридцать один процент, и это кажется сокрушительным. Нет никакой параллельной жизни, где у них было бы всё, чего нет в этой. Его константа в этом первозданном хаосе — Мелло, и ему не хотелось бы знать, что множество других Ниа ощущают себя настолько же потерянными. Ему не хотелось бы знать, что Мелло не единственный в своём роде. И ему не хотелось бы знать, что по загадочную «ту сторону» он ещё есть. Если умер, то раз и навсегда. Это бы многое объяснило. Каждый день похож на предыдущий, каждый сон — один и тот же сон. Тусклые дни и смерть, следующая по пятам. У неё не безумные глаза Киры, но пальто с меховой оторочкой. Глаз Ниа не помнит, даже своих, и не хочет этого вспоминать. Цвета — то, что увеличивает риск ошибки при опознании. Мысленный следственный эксперимент разворачивается в других реальностях. Ниа никогда не узнает, о чём думал L, как бы повёл себя L, что именно его погубило. Он не узнает того же и о Мелло, и о многих других людях. Но что, если бы он сам поступил иначе? Воспользовался первым, самым неизящным планом. Бросил бы его в лицо Лайту, как Мелло бросал коробки в башенки Ниа. Может, тогда бы он уцелел, и не приходилось бы выискивать эту ошибку? Поправка на человечность ничего не показывала. Переменная под кодовым именем Мелло оставалась неисчислимой. Жизнь мелькает в зеркалах заднего вида, ненужная, не та, которую Ниа мог бы себе позволить. Но та, которую он заслужил. Он сохранял хладнокровие достаточно долго, даже тогда, когда наставала его очередь злиться, волноваться или бояться. Эмоции прорывались на лицо улыбками, реже их зеркальным отражением. При всём желании Ниа не мог повторить бесконечную смену выражений лиц Мелло. Впрочем, теперь она была окончена, а значит бесконечной она не была. Эти мысли успокаивают, возвращают к флегматичному созерцанию. Всё в этом мире имеет концовку, от самой жизни до историй, рассказанных на ночь. Однажды закончится Ниа. Однажды закончится даже L, и его это не взволнует. Пустота — это спокойствие. Ниа всё ещё может дышать, он чувствует себя лучше. Собирает башенки и домики, модели самолётов и кораблей. Собирает себя, и ему становится теплее. У воспоминаний вкус шоколада, они шелестят фольгой в руках. Ужасное ощущение. Куда бы он ни шёл в своих мысленных экспериментах, за ним следует предательство морали. Тема с вагонетками никогда не нравилась ему, пускай он и мог накидывать самые разные варианты того, что будет правильным. Мелло отличался тем же — однажды они написали по огромному эссе, раскрывающему суть моральных выборов. Эссе Ниа было лучше, пронизанное белой ложью. Мелло вызвали к психологу, чтобы обсудить его преступные наклонности. Вагонетка сбила всё на своём пути и выехала со страниц в реальную жизнь по чернильным рельсам. Мелло не мог дождаться дня, когда сможет быть самим собой. Ниа его не ждал, и потому этот день так и не наступил. У них обоих был потенциал. Остался только один. Жизнь меняется, но жизнь самого Ниа изменилась во всех отношениях достаточно давно, чтобы принять это как данность. Иногда он ест шоколад, вспоминая об этом. Мелло многое для него сделал, хотел он того или нет. Он всё ещё приходил к нему, тогда — в штаб расследования, сейчас — беспокойным образом на грани сна. Мелло не давал ему отдохнуть. Мелло не давал ему продохнуть. Что сделал бы на его месте L? Ничего, вероятно. Когда-нибудь ему захочется туда, где трава зеленее, чем в штабе, где её нет. А, может, этого никогда не случится. Ему бы правда хотелось, чтобы с ним всё было в порядке. С ними обоими, если быть совсем честным и допускать сослагательные наклонения в истории альтернативных нереальностей. Ниа не обещал себе никогда не возвращаться к ним — перед этими обстоятельствами он был слаб. Ему всё ещё иногда было страшно выходить наружу или сталкиваться нос к носу со своим отражением в зеркале. Во все прошедшие разы он так ничего и не выяснил. Повторение эксперимента не приводило к новым результатам. Головоломка собрана верно, а то, что ему это не нравится — проблемы, собственно, самого Ниа. Ему хотелось бы жить без этой борьбы. Или хотелось бы, чтобы тогда Мелло нажал на курок, и всё само расставилось бы по местам. Сколько пулевых ранений было бы на его костяшке, падающей на пол? Одно. Он должен был быть первым во всём этом. Он просто устал от собственного мозга, чёрт возьми. Он не берёт, и номер его давно недоступен. Но его всё ещё привлекает эта тёмная тайна совершённой ошибки, о которой не дано никому узнать. Он заблудился в лабиринте возможных причин и вероятностей их исходов, и никто его не найдёт. Мелло бы не поддержал его в этом, как и обычно. Но Ниа улыбается этой мысли. Не потому, что всё наконец-то правильно, а потому, что Мелло тоже никогда не увидит, где он в итоге ошибся.