Сирень

Апрель приносит с собой первую грозу, долгожданные изменения в образе и какое-то ебучее обострение. Моё настроение скачет с огромной скоростью. Я то радостная, то злая и даже у меня самой не выходит предугадать реакцию на те или иные ситуации. В моменты, когда я вроде бы должна рвать и метать я проявляю неожиданное хладнокровие, а там, где вроде бы ничего и не произошло вдруг начинаю злиться, раздражаться и язвить всем вокруг. Хочется плакать и смеяться, уйти в монастырь и трахаться. Но больше всего хочется отмотать время лет на пять назад и вернуться со своими двадцатилетними мозгами в своё пятнадцатилетнее тело. Тепло, которое приносит с собой апрель, возвращает меня во времена, когда я ходила в музыкальную школу и возвращалась домой вместе со знакомыми из ансамбля часов в семь вечера под тёплым светом майского вечернего солнца. И тогда мне было так хорошо, так приятно. Даже воздух имел какой-то свой особенный и очень приятный запах. Здесь пахнет не так. Тут пахнет пылью, городом, в котором мне вечно надо куда-то успеть и я вечно едва-едва успеваю это сделать. Пахнет осколками розовых очков, которые разбились стеклом внутрь и мечтами, которым не суждено было сбыться. А там всегда пахло сиренью. Пахло долгожданным выпуском из школы и поступлением, землёй и домом. А ещё там пахло Ею. Тогда я видела Её стабильно два раза в неделю и не ценила этого. Сейчас же приходится отчитывать дни до момента, когда я снова смогу позвонить, чтобы не казаться навязчивой. Я звоню Ей раз в две недели и последние дни до звонка проходят особенно тяжело. Когда у меня наконец-то есть возможность позвонить я чувствую себя разбитой и уставшей больше, чем обычно. «Возьми трубку, я умоляю тебя. Пожалуйста, только не игнорируй меня», — я слушаю гудки и делаю очередную затяжку чапманом с вишней. В последнее время я всё чаще курю сигареты, но именно они даруют спокойствие хотя бы на те пару минут, что их хватает. Психологическая зависимость? Определённо да, но жить с ней от чего-то легче. — Алло? По спине струится облегчение. Пока мы разговариваем Она вдруг чуть смеётся. Даже не смеётся, а скорее издаёт какой-то мягкий смешок и этот звук эхом разносится по уставшему разуму, успокаивая, залечивая его. Я спрашиваю, как Она, что у Неё нового, хотя и понимаю, что Ей кажется, что ничего не происходит. Дело лишь в том, что я просто хочу слушать Её голос. Пока Она говорит мне легче, проще. Я пытаюсь забыться всеми возможными способами. Редкий вечер проходит без алкоголя и всё чаще в голове мелькает мысль пойти покурить. Я даже сдуру соглашаюсь на свидание с человеком, которого едва знаю, потому что обещаю себе не ставить на своей жизни крест и хотя попытаться выстроить её так, как хочется. После этой встречи, которую, в общем-то, нельзя назвать неудачной я сижу на остановке и мне до одури хочется оказаться в Её руках. Меня слегка потряхивает от холода и от отвращения к самой себе. Хочется стереть со своих призрачное ощущение чужих. На душе настолько погано, что хочется выть, но усилием воли я держу лицо и не позволяю подкатывающим к глазам солёным каплям заструиться по щекам и ресницам. Наверное, именно так ощущают себя люди, когда предают тех, кого любят. Голову никак не покидает мысль о том, что я Иуда и права была тогда куратор. Я не способна ни на что, кроме предательства. В середине месяца я снова прошусь обыграться в школе и в этот раз прошу свою однокурсницу поехать со мной. Я связываюсь с Ней, потому что силы на взаимодействие с директором и завучем резко заканчиваются. Я крайне благодарна Ей за то, что Она откликается на мою просьбу и договаривается на счёт концерта. Когда снова наступает тепло на майские праздники я не могу думать ни о чём, кроме как о том, что скоро снова окажусь в родной школе. Наверное, в последний раз, потому что не планирую возвращаться обратно. Об этом знаю я сама, знает Она, а всех остальных я посвящать не хочу, потому что мне нужен запасной вариант. За четыре дня до встречи я всё-таки срываюсь и звоню Ей, потому что хочется о многом рассказать. Хочется, чтобы Она узнала, как у меня прошло прослушивание по концертмейстрескому, по специальности, как прошёл недавний концерт, на котором меня заставили петь вместе с однокурсницами. Я почти без перерыва слушаю Анну Герман и если сначала музыка успокаивает, то уже буквально через пол дня мне хочется тихо лечь и умереть. Как только я слышу «Эхо любви» по щекам сплошным потоком текут слёзы. Я даже не знаю плачу ли от счастья или от боли. Просто плачу, изгоняю из себя всю печаль, накопившуюся за долгое время. Потому что я не помню, когда плакала в последний раз. Мне страшно расплакаться перед Ней, потому что я знаю, что Она не поймёт. Не поймёт причины моих слёз и того, почему я до сих пор так люблю Её. Что уж там, я сама себя не понимаю. Мысль о том, что второго мая я поеду домой никак не укладывается в голове. Я просто периодически вспоминаю об этом и удивляюсь. Но больше всего в голове не хочет укладываться мысль о встрече с Ней. Наверное от того, что я привыкла к тому, что мы видимся раз в год, а сейчас будет уже третья встреча за четыре месяца. В это верится с трудом и я заставляю себя понять, что происходящее не является сном. Это реальность: иногда жестокая, иногда счастливая, иногда серая, а иногда яркая. Моя реальность яркая и счастливая рядом с Ней. Утром третьего мая мы с моей однокурсницей сидим на лавочке около автостанции в городе, в котором живёт моя мама и ждём автобус в мой родной город. Эта поездка в провинцию необъятной страны, в которой мы живём дарит мне почти забытое ощущение дома и тепла. Мы с подругой разговариваем обо всём на свете, но она вдруг задаёт мне самый необычный вопрос из всех возможных. — Лена, ты улыбаешься так необычно. Что с тобой? — Просто рада тому, что наконец-то поеду домой, — моя улыбка становится шире. — Я же не зря говорила, что дома окажусь только сегодня. А ещё я увижусь с Ней. — сердце в груди замирает, а потом принимается биться в два раза быстрее. — А, я поняла, — однокурсница понимающе улыбается, потому что знает, как Она важна для меня. Когда мы наконец-то оказываемся в школе, то я всматриваюсь в родные для меня стены и понимаю, что почти ничего не изменилось после ремонта. Только убрали большое зеркало во всю стену да поменяли обивку диванов. У стены стоит небольшой столик и стул. Один из тех стульев, которые всегда так ругала преподаватель хора Анна Александровна. На столике стоят часы и я понимаю, что это именно Анна Александровна их тут оставила, хотя до этого всегда переставляла на другое место. Наверняка забыла после хора, который был вчера. Кажется, что я знаю это так хорошо, будто бы видела сама и это странно, а потом понимаю, что просто хорошо знаю её и вряд ли что-то изменилось за последние несколько лет. Мы переодеваемся и разыгрываемся. Сначала инструмент занимаю я, а потом Ева. Я слушаю то, как она играет и даю комментарии, если нужно. За десять минут до начала в зал быстро и решительно заходит какая-то женщина, которую я не знаю, но вспоминаю, что видела её на фотографиях школы. — Здравствуйте! Я буду вести ваш концерт, — голос у неё командный и я сразу отмечаю для себя, что она явно из тех людей, которые привыкли всеми управлять. Мы быстро включаемся в разговор и вносим необходимые правки в порядок исполняемых произведений. Она записывает себе то, что мы сказали и я отхожу, а Ева продолжает разговор. Обернувшись, я наконец-то вижу Её и Она так прекрасна, что голос пропадает, а дыхание сбивается и всё, что я могу — это счастливо улыбаться. Она улыбается мне в ответ и я, взяв себя в руки, подхожу к Ней. — Здравствуйте! — я протягиваю к Ней руки и с облегчением осознаю, что мне спокойно. Она рядом, а всё остальное не важно. — Кто первый играет? — Она стоит рядом со мной, но лишних тактильных контактов себе не позволяет, а я после объятия тактично не лезу в Её личное пространство, потому что знаю, что Она этого не любит. — Она, — я показываю на Еву. Когда концерт начинается я сижу в классе, который расположен рядом с залом и мне хочется не слышать того, как играет Ева. Очень сложно выходить на сцену после кого-то, особенно, когда приходится его слушать. Выйдя в зал пока меня объявляют и вижу директора школы, а потом замечаю, как кто-то машет мне рукой. Из-за солнца я чуть прищуриваюсь, так, чтобы не было понятно, что я кого-то высматриваю и вглядываюсь в женское лицо. Ну конечно, Анна Александровна! Я обвожу взглядом черты знакомых мне лиц и понимаю, что страх превращается в правильное концертное волнение, ожидание выступления. Бах поддаётся мне плохо. Сначала я расстраиваюсь, но пока играю фугу, то даю себе несколько мысленных подзатыльников, злюсь сама на себя и буквально заставляю свои пальцы работать, а разум — переключиться с плохого на хорошее. По моим меркам соната получается вполне прилично, но всё равно слегка не то, что нужно. На то, чтобы перестроиться между произведениями мне нужно буквально секунд семь или десять, но не после Рахманинова. После его этюда-картины я сижу дольше всего, потому что понимаю, что если начну играть, то у меня отвалится левая рука. Я делаю, как учила шеф: опускаю руку плетью так, чтобы она спокойно свисала вниз и жду восстановления кровотока. На радость в Григе у меня почти не остаётся сил физически, потому что исполнение всей программы — это задачка на выносливость и именно это качество у меня развито хуже всего, но боковым зрением я скольжу по залу и радость сама собой заполняет каждый закоулок моего сердце. Радость чистая, искренняя, именно такая, чтобы изображать на инструменте свадебный день. После поклона я ухожу в класс и понимаю, что мне просто ужасно жарко. Опустившись за одну из парт, я стараюсь восстановить дыхание и прийти в себя. Краем уха я слышу, как Ева играет последние два произведения и в голове мелькает мысль о том, что сонатина Капустина как-то слишком быстро закончилась. Позже, уже после всего Ева расскажет мне, что просто не сыграла разработку и перескочила с экспозиции на репризу. Это станет причиной нескольких моих подколов. Нас обеих просят выйти ко всем и ведущая заканчивает концерт. — Елена, вам отдельное спасибо от меня за Моцарта, — преподаватель вполне искренне улыбается мне. — Вам не хватало только клавесина. Выходит директор и заводит извечную песню про возвращение сюда в качестве преподавателя и я вдруг, вглядываясь в знакомые и незнакомые лица, понимаю, что готова положить на эту маленькую школу если и не всю жизнь, то значительную её часть. Вопрос о дальнейшем месте работы и переезде отпадает сам собой, когда эта мысль проносится в моей голове. Всё вдруг становится таким лёгким и я уверена, что это будет самым правильным решением. Нас просят сфотографироваться с несколькими людьми. — Елена, там София Владимировна стоит, — мне указывают на женщину, которая предаётся ностальгии на пару с директором. — Берите Её под руку и ведите фотографироваться. Я честно подхожу к Ней и действительно беру под руку, но понимаю, что у меня не получается сдвинуть Её с места, а прерывать разговор тоже не хочется. Мы стоим так некоторое время, пока нас всё-таки не заставляют встать к роялю. После этого я прошу Еву сделать ещё несколько фото для надёжности. Мы снова встаём к инструменту и я собственническим движением притягиваю Софию Владимировну к себе за талию. Если Она и удивляется, то никак это не комментирует. Мы обе довольствуемся ложью о том, что все наши тактильные контакты лишь ради фото. — Лена, я побежала. У меня ещё два урока и я опаздываю. — Конечно, — я на мгновение утыкаюсь носом в Её шею. Женщина ласково обнимает меня за плечи одной рукой, коротко касается кончиками пальцев моих волос и уходит, оставляя послевкусие на кончике языка и губах. Она оставляет мне призрачные следы прикосновений на плечах и лопатках, но я знаю, что вернусь сюда ради этой маленькой школы и ради Неё.