Польза пришедшей бессоницы

—Ты снова не спал, Сатору? — мягко, непринужденно интересуется знакомый голос. Годжо не отвечает. Не шевелится. Продолжает смирно сидеть на, открыто говоря, крайне не удобном стуле, сложив ногу на ногу. Но совсем игнорировать вопрос не стал, а потому через силу поднимает голову вверх, еле-еле разлепляя глаза, чтобы, банально, увидеть оппонента. И на сколько же Сатору устал? Насколько перестал взаимодействовать с внешним миром, раз даже не понял, что голос доносится отнюдь не сверху? Годжо видит чëрную макушку краем глаза, которая находится на уровне его живота. Вот же, черт. Оказывается, сон нужен даже шестиглазым, коих кличут "сильнейшими". —Сатору? — пытает счастье хозяин голоса еще раз, рассчитывая хотя-бы на ответный взор. А у Сатору совесть скребëтся когтями по черепу, глаза пеленой белой кроет. Он резко опускает голову и чуть шире раскрывает глаза, смотрит на человека перед ним сквозь белоснежные ресницы. Да нет. Не сон здесь виноват. Это все Сугуру! Он здесь, блин, со своим этим голоском протяжным, высоким, плавным, мозги Годжо дурит! Не честно! Абсолютно не честно! Поэтому Сатору приговор себе мысленный подписывает и раскрывает сжатые недосыпом челюсти - да, Сатору, всë же, признаëт, что не спать трое суток затея гадкая. —Сугуру? — чувствует укол в глотке: там все пересохло. —Сколько ты не отдыхал? Ты со вчерашнего дня сам не свой. Гето скользит рукой на колено к Годжо, ведёт чуть вверх в успокаивающем жесте. А Сатору и без слов, и без этого нежного голоса слышит в глазах, в чёрных глазах напротив, на дне у коих горят, пылают пожары: "я здесь", да " всë хорошо". А сам Сугуру на корточках перед Сатору сидит, дабы через стекло очков глубину глаз чужих увидеть.. Да нет там глубины. Точнее, есть она, вот только как ранее не бушует. Всë потускнело, помрачнело, и теперь море превратилось в буйный шторм. Будто в аквариуме не успели поменять воду. А Сугуру нравится. Нравится. Нравится. И он бы в этом шторме утонул, он бы захлебнулся. Вот только Сатору "сам не свой" - и от этого больно в горле уже у Сугуру. И от этого болит уже в рёбрах, крутит живот, голову мутит. У Годжо язык провернуться не может, чтобы ответить " три дня". Он сокращает, может быть, получится сказать "три"? А если он сейчас случайно ответит "пять"? По звучанию "пять" легче. Поэтому Сатору поднимает руку и сцепляет ненужные пальцы, тычет в лицо напротив жестом " три". Ему от Сугуру нечего скрывать. Ему от Сугуру нечего в себе держать. А он смотрит на три пальца и хочет, чтобы ему чудилось, чтобы в глазах двоилось. Гето чужую руку обхватывает и вниз отпускает, в свои две ладони сжимает. И молчит. Молчит. Молчит. Лишь изредка большими пальцами сухую кожу поглаживает. А Сатору.. не выдерживает. Голова у него мякнет, слабеет, шея совсем не держит. А плечо у Сугуру на вид такое удобное. А изгиб меж шеей и плечом такой манящий. И Годжо на пол опускается, колениями об твёрдую плитку ударяется и лбом в этот троклятый изящный изгиб утыкается. Да он чëртовы поэмы этому изгибу писать готов, ясно вам? А потом лицо у Сатору вдруг тëплые ладони обхватывют и от треклятого-изящного-изгиба отрывают. Ну что ж за день то сегодня такой, а? И Сатору вновь в костры глаз напротив проваливается, смотрит жалобно и почти готов скулить, к ногам хозяина чуть позже прибившись.. Но всë, что Сугуру делает - это снимает очки с бледного лица и откладывает в сторону. Обхватыет белесные волосы на затылке ладонью и вновь тянет на плечо, полноценно оседая на пол. Ноги у Гето слегка разъезжаются, ткань широких штанов обтягивает силуэт сильных бëдер... И Сатору, как ни странно, засыпает. Говоря себе на последок, что потом подумает о каких-то там чужих, весьма упругих, бëдрах.