Принцесса-инкубатор Лилия

      Если в неизведанных глубинах острова подобраться к подножию горы, миновать густые хвойные заросли и вскарабкаться по отвесному каменистому склону, то можно обнаружить скальное ущелье, из сумрачных недр которого доносится таинственный гул. Однако его издают вовсе не потоки одинокого ветра, теряющиеся в лабиринтах древних сталактитов. Этот гул издают неустанно машущие крылья неисчислимого полчища чудовищных шершней, которые обустроили в глубинах обозначенного ущелья гнездо.       Именно в этом гнезде в данный момент и находились все члены спасательной экспедиции, которая намедни выдвинулась в дикую местность острова на поиски похищенных из замка фей. Увы, защитные костюмы для пчеловодства, невесть где раздобытые находчивой Риши, не помогли. Пусть ткань, из которой они были сшиты, и являлась довольно плотной, огромные хелицеры хищно разорвали одежду без всяких лишних усилий. И все феи из отряда до единой сами вскоре пополнили ряды захваченных жертв. — Нет!.. Нет, не нужно! Отпустите меня!.. — плакала от испуга крошечная девушка с голубыми волосами, пока её выверенными движениями длинных цепких лап уже компактно упаковывали в шестигранную соту, словно в нестандартный гроб. Конечности и спина феи непременно утонули в липкой восковой субстанции, надёжно зафиксировав её в ячейке. Совсем скоро она, накрепко прилипнув, совсем как мушка к клейкой ленте, утратила любую возможность шевелиться, способная лишь хныкать и стонать. — Гнх!.. Их яйцеклады гораздо… больше, чем!.. я думала!.. — сквозь зубы кряхтела феечка-натуралистка в соседней соте. Её косички, руки и ноги полностью утонули в застывшем воске, отчего шершень, тщательно упаковавший её в соту, смог беспрепятственно погрузить конец своего ярко-красного скользкого яйцеклада вглубь её узенькой вульвы, беспомощно выставленной кнаружи. — Угн!.. Слишком!.. Глубоко!.. — фея беспомощно закатила глаза и гортанно застонала, заглушая тоненьким голоском хлюпанье остервенело насилуемой киски: гигантское насекомое принялось агрессивно таранить тёплую утробу твёрдым и толстым пенисом, пока в конечном итоге не вонзилось вглубь до самого основания жёсткого брюшка. — Уааа!.. — заверещала фея, от шока скосив к переносице глаза: белая кожа на её животе эластично натянулась на вторгшиеся гениталии насекомого, сплошь заполонившие распахнутую матку. — Неужели… неужели в меня сейчас… отложат пчелиное яйцо?.. — познания о живой природе острова давали ей чёткое представление о том, с какой целью она была захвачена ульем. Однако фее всё равно было сложно поверить в происходящее и принять то, что она превратилась в соту для будущей личинки. — Мгн!-бврл!-глок!глок!глок!... — пока крупное яйцо неторопливо продвигалось по набухшему яйцекладу на пути в свою законную колыбель, гигантский шершень раздвинул хелицеры и погрузил глубоко в горло миниатюрной девушки специальный орган, похожий на мясистый язык — медоносную трубку. — Мгн!глк!глк!глк!.. — малютка шокировано распахнула ресницы и в ужасе сжала толстый “язык” насекомого в кольце губ, пока в её глотку бурным потоком выплескивалась вязкая питательная субстанция, отчего её тонкая шейка то и дело содрогалась в конвульсивных глотках, ведь изрыгнуть поступаемое не выходило — шершень основательно закупорил гортань. — Ммм!ГЛК!НМЛМ!!!! — в конце концов, крохотная дырочка ануса не выдержала и выпустила из соты вовне тягучую золотистую струйку сладкого и питательного мёда, пусть живот феи и продолжал постепенно раздуваться от непрерывно заливаемой внутрь кишечника ферментативной субстанции. Шершень, очевидно, пыталася выместить из своего огромного брюшка внутрь феи всё до единой капли, чтобы облегчиться.       Нижний ряд сот был создан раньше, поэтому надёжно упакованные в ячейки феи уже не выдавали столь бурную реакцию: пусть поначалу они так же звонко пищали, дрожали, давились и плакали, но прошло лишь немного времени, и постепенно они затихли, смирившись со своей судьбой. Лишь иногда тихонько кряхтели и мычали, расслабившись в неподвижной позе, поскольку им больше ничего не оставалось — яйцо в матке у каждой из них успешно созревало и постоянно увеличивалось в размерах, формируя под оболочкой живую личинку. А чтобы без лишних трудностей перенести очередную “фаршировку”, малютки в сотах попросту послушно обмякали, когда насекомые в очередной раз налетали на них с намерением погрузить в глотку медоносную трубку и основательно заправить кишечник будущей едой для членов колонии. В расслабленное, не спазмирующее горло шершням было протолкнуть свой язык гораздо свободнее и легче, отчего, если взглянуть со стороны, это даже отдалённо напоминало глубокий межвидовой поцелуй: плотно зафиксировав голову феи-соты хелицерами, шершень погружал язык-трубку внутрь её глотки на всю возможную длину, заливая накопленное содержимое брюшка непосредственно в её пищевод и раздувшийся желудок. — Мхн… мн!.. — вяло замычала под громадным насекомым одна из захваченных фей: её раскрывшийся анус принялся буквально брызгать фонтаном мёда, как брызжет из скважины вода под сильным напором. Но шершень даже не шевельнул крылом, продолжая крепко держать её лицо клешнями и выливать из себя в её кишечник огромные объёмы медовой субстанции, под тяжестью которой ему было неудобно набирать высоту. — …ох… нха… тесно… — сплошь залитая сверкающим вязким мёдом, который золотистым дождём лился на неё из верхней соты, тихо бормотала обездвиженная фея: её живот так увеличился, что занял собой значительную часть пространства в компактной ячейке. Он плавно шевелился, но вовсе не от тяжёлого дыхания — личинка, живущая в матке, уже успешно вылупилась, сформировалась и набрала массу, неторопливо передвигаясь по своему скромному жилищу. — М-м… огх.. гхо… — именно на фей с крупными животами налетали шершни активнее всего с целью снова занять их влагалища своими гениталиями. Они это делали явно не только ради собственного удовлетворения — для подросшей личинки было необходимо тщательно подготовить родовой путь. Пусть её одутлое толстое тело было мягким и податливым, внушительные объёмы всё равно не позволяли ей освободиться без внешней помощи. — Ха!.. нха!.. нья!.. — жалобно попискивала феечка, закатив глаза, пока шершень усердно насиловал её вульву: то вкруговую, то тщательными толчками-ударами, то и вовсе глубоко замирал, надев на заострённый конец пениса беременную матку, как бусину на толстую иглу, дабы придать её некогда тугому входу необходимую эластичность. Массивная личинка тем временем лениво передвигалась в глубинах её раздутого живота, от тесноты плотно свернувшись в кольцо. — Ньях!.. Ро!..Рожаю!!! Нья-а-а! — не смогла сдержать звонкого голоса малютка, когда шершень резко вынул алый пенис из её изнасилованной киски — напрочь растянутая щелочка, панически подрагивая, в тот же момент выпустила на волю гигантскую белую личинку с непропорционально маленькой чёрной головой, которой та вслепую нащупывала себе путь к свободе. — Выходит!.. оно выходит!.. — мягкая личинка и впрямь усердно выбиралась из узкой вагины, сверх меры растягивая ту, пока под ней из пульсирующего ануса щедро лился питательный водопад мёда — из-за родовой деятельности живот феечки рефлекторно пытался выпустить из себя всё содержимое. В конце концов, мягкая и неповоротливая личинка оказалась в заботливых лапах шершня-работника, который, оглушительно жужжа, отнёс её дозревать в детскую зону улья. — …нет… не надо снова… мха!... — А в розовую распахнутую матку, не теряя лишний раз времени, тут же глубоко погрузилось сразу два яйцеклада. — …опять… двигается… — сплошь залитая мёдом, тихо лепетала фея в соседней ячейке, тоже ощущающая, как крупная личинка шевелится в её матке. Её раздутый колышущийся живот, разумеется, тоже вскоре привлёк шершня для того, дабы тот исполнил свой природный долг. — . . .ох. . . — толстый член плавно утонул в набухшей киске, отчего та сжала его плотным мясным кольцом. И вскоре лишь парой прицельных толчков успешно раскрыл плодородную матку в глубинах захваченного тельца, намекая созревшей личинке готовиться к рождению.       Новоиспечённые жертвы пока вынашивали по одному яйцу, часами выращивая лишь единственную личинку. Однако феи, похищенные ранее, уже сумели благополучно трансформироваться в полноценные соты-инкубаторы, порабощённые законами улья. Самый нижний ряд практически не издавал никаких звуков, помимо хлюпанья соединённых гениталий при активном спаривании и влажных шлепков, с которыми рождающиеся личинки ударялись о скользкую от мёда кожу дрожащих бёдер. Эти феи, однако, были полностью живые и в ясном сознании. Ферментативная субстанция переполняла их кишечники не только для того, дабы на выходе обильно выплеснуться калорийным мёдом. Особые вещества, содержащие тёмные миазмы острова, постепенно усваивались их организмами, неумолимо увеличивая окно выносливости и вынуждая гены постепенно мутировать. И если поначалу жертвам было тяжело выносить даже одну личинку, сдавливая неопытной маткой её шевелящееся тело, то со временем к ячейке подлетала целая череда шершней, один за другим запросто вкладывая в распахнутую гостеприимную киску по круглому белому яйцу из выпростанного яйцеклада после тщательного спаривания.       В этом природном процессе наибольшего эволюционного успеха достигла самая нижняя сота-инкубатор, колышущийся живот феечки в которой занимал собой практически всё пространство и упруго возвышался из ячейки, словно раздутая теплица. Что было совсем недалеко от правды, ведь колонии успешно удалось сделать из её организма приспособление для конвейерного выращивания личинок: стоило очередной новорожденной личинке высунуться из мокрой медовой киски, как её сразу же со звонким хлюпаньем выуживал вовне шершень-рабочий, а в образовавшуюся розовую норку незамедлительно погружался следующий яйцеклад с “подарком” в виде готового яйца. Обычно один, но время от времени и сразу двое — шершни работали слаженной командой, не позволяя родовым путям вновь сузиться и резко двигаясь в захваченной вагине вразнобой. Данная феечка давно не подавала голоса из своей родной соты, поскольку её рот был в итоге оборудован специализированной восковой трубкой-воронкой, по которой бесконечные потоки вязкого жидкого мёда стекались из верхних сот в её живот. О том, что она ещё жива, свидетельствовала лишь панически брызжущая киска, вынужденная буквально выплёвывать две шевелящихся крупных личинки сразу, и испуганно пульсирующий анус, рывками исторгающий бесконечные потоки насыщенного обработанного мёда. Соседка над ней тоже постепенно “поднималась по карьерной лестнице”, ведь в этот раз заместо того, дабы просто спариться с её беременным животом, шершень вдруг замер в характерной яйцекладущей позе. Вскоре в её матку выкатилось новоявленное яйцо прямиком в тесную совокупность мягких зрелых личинок, тесно прижавшихся в недрах её живота одна к одной в количестве пяти штук… — Миу…       А тем временем в “детской” зоне улья, куда помещались новорожденные личинки, тоже кипела особая деятельность. В обычных условиях личинки просто переживали метаморфозу в укромной темноте пещеры, наращивая вокруг себя кокон, в котором и дозревали до полноценных имаго. Но с появлением Риши и Валенсии, которые сами вошли на территорию улья, этот процесс у колонии пошёл куда легче и результативнее. — . . . нх. . .       На первый взгляд было абсолютно неясно, что вообще за сооружение, возвышающееся над полчищем подрагивающих коконов, находится в середине данного отсека. Лишь при более тщательном рассмотрении становилось понятно, что основной материал указанной постройки — это плотный воск, в который оказались тщательно замурованы тела девушек: вовне были выставлены лишь их доступные промежности, оголённые покачивающиеся животы, чтобы не ограничивать проникшим личинкам свободное передвижение, и набухшие груди, из которых прямо сейчас юные шершни жадно высасывали медоносными трубками свежее молоко в терпеливом ожидании момента, когда их перепончатые крылья окончательно расправятся для первого успешного полёта. — ..м-м.. — Валенсия и Риши были расположены на спине с запрокинутыми головами друг напротив друга, отчего их лбы и губы прикасались друг ко другу в тёмных глубинах тесной восковой камеры. Единственное, что успокаивало — в ней были предусмотрены множественные отверстия для аэрации, дабы захваченные жертвы не задохнулись. В остальном же ни девушка-кошка, ни бывшая демоница не могли шевельнуть и пальцем. — мн…глок…слик… слюп… — как бы Валенсия не пыталась вытолкнуть мясистую личинку из своего рта языком, единственное, что у неё получалось — лишь облизать её пухлое тело. — …м-мн…ковть…голк… — в конце концов демоница перестала оказывать сопротивление ситуации и впрямь принялась старательно облизывать передвигающихся личинок, то и дело растягивающих ей щёки. Необходимо было тщательно увлажнить тех своей слюной: выбравшись из её рта, они непременно устремлялись к губам Риши, и дабы той было хоть немного легче их заглатывать, Валенсия смачивала их языком.       Вдруг с обоих сторон воскового сооружения плавно показались наружу крайне габаритные овальные коконы. Гигантские гладкие капсулы с созревшими имаго, готовыми вот-вот прокусить изнутри скорлупу мощными хелицерами, успешно раскрыли обездвиженные киски и с хлюпаньем вывалились из животов девушек наружу. Если бы в глубины пещеры проникала хотя бы толика солнечного света, то в его лучах даже невооружённым глазом было бы прекрасно видно сквозь распахнутые влагалища, как плотно утрамбованы зреющие коконы в глубины заполненных маток. Выползающие из ануса огромные белые личинки инстинктивно поторопились заполнить собой желанный мясной вход, пока вульвы после родов не успели сомкнуться снова. Белое тельце активно раскачивалось из стороны в сторону, звонко шлёпаясь о фиолетовую кожу бёдер, пока, в конце концов, полностью не скрылось под покровом сомкнувшихся половых губ так свободно, будто разработанная киска Валенсии по своей воле заглотила очередного гостя. “...мя-ать… как же их много… я сейчас чокнусь… — вяло свесив хвост, терпела это испытание Риши, приняв вагиной очередную крупную личинку и ощущая, как та в глубинах её живота вольготно проникает в матку, всовывая в растянутую шейку жёсткую голову. — …соски такими темпами скоро отвалятся!.. — вылупившиеся шершни присасывались к её молочным грудям намертво, без передышек вытягивая из тех молоко: ореолы от подобного влияния и впрямь сильно взбухли и налились цветом, однако под хищными головами с любопытными усиками-антеннами этого было никак не разглядеть. — …огх!.. опять эта тварь дозрела!.. мьях, матка сейчас снова выплюнет!..”       Из восковой камеры и впрямь снова вывалился наружу огромный скользкий кокон со здоровым и упитанным насекомым внутри. Мокрая кошачья киска выпустила его так свободно, словно и была изначально для этого предназначена. Так же свободно она приняла в следующее мгновение двоих личинок, которые, дождавшись своей очереди, друг за другом заползли прямиком из раскрытого ануса в распахнутые горячие воротца, погружаясь в уютные недра матки.       Те личинки, которым не посчастливилось добраться до восковой “манежки”, претерпевали метаморфозы на полу пещеры. Для них этот процесс был гораздо более долгим и сложным, чем для тех, кто успел обосноваться в укромной влажной тесноте. Размером эти особи вылуплялись меньше и вылетали во внутренние просторы улья голодными и едва окрепшими, когда как взращенные Валенсией и Риши шершни демонстрировали невероятную жизненную силу даже издали. “Риши, милая, будь готова. Снова вылезает”. “Мря?!! — вздрогнула в оковах плотного воска девушка-кошка, когда нечто постороннее проникло даже ей в голову. Благо, это был приятный голос Валенсии, а не очередная личинка. — У меня уже глюки?! Я точно сбрендила!” “Это не галлюцинации, — чётко разговаривала с ней Валенсия в её голове. — На этот раз особь необычайно крупная. Расслабь горло, иначе ты рискуешь задохнуться”.       Собравшись с мыслями и отставив панику, Риши послушно раскрыла губы и высунула язык, который из-за вынужденной позы оказался во рту Валенсии. — …нха… мгн… — поначалу Риши показалось, что Валенсия беззастенчиво целует её, ведь та неустанно двигала языком. Однако после стало очевидно, что демоница таким образом стимулировала передвижение крайне неповоротливой и крупной личинки, которая уже добралась из желудка до её глотки и своими габаритами до упора раздула женщине шею. — мн!..гулп!..гулп… ковть…ковть!..нгх!.. ковть… — как только передняя часть червя проникла Риши в рот, напрочь растянув абрис губ, той сразу стало всё понятно. Зверолюдка сделала глубокий длинный вдох, сохранила остатки спокойствия и всеми силами принялась высасывать огромную личинку изо рта Валенсии, дабы та поскорее заползла в глубины её живота. “Почти… почти получилось… — устало подбадривал её голос демоницы в голове, пока длинная и толстая личинка заполнила глотки обоим девушкам, явно наслаждаясь стимулирующим массажем двух юрких язычков и приятным давлением мягкой обволакивающей гортани. — Ты умница, Риши…” — М-м!Угл!..сюрп…гулк!... КОВТЬ… кха… — облегчённо выдохнула зверолюдка после того, как отважно заглотила наглого вторженца, отправляя того к остальным в свой желудок. — …пуфть ивёт в вадницу… “Уверена, он вскоре там и окажется. Но теперь возникла новая проблема. Он слишком растянул вход в мой желудок! Я на пределе!.. — данное послание Валенсии уже явно наполнилось паникой. С того бока восковой камеры, откуда были видны пышные тёмно-фиолетовые ягодицы и пухлая от множественных родов киска-ракушка, тем временем суетливо копошилось некое бесформенное нагромождение: шершни скидывали рождённых в инкубаторах личинок именно на сторону Валенсии, поскольку та была ближе ко входу. И даже несмотря на вопиющую тесноту те всё равно всеми возможными силами стремились проникнуть в укрытие её ануса. Взваливаясь друг на друга, личинки жадно погружались в тугое кольцо и теснили друг друга в глубине растущего живота. — Риши… я больше не могу… их сдерживать! Их слишком много! Прости меня!” — М-М-М!.. — вдруг донеслось из глубин восковой камеры приглушённое мычание под аккомпанемент потрескивания подрагивающих лопающихся коконов. Белокожий живот зверолюдки принялся необратимо раздуваться в объёмах. И если раньше он лишь немного возвышался над желтоватой поверхностью воскового саркофага, покачиваясь под влиянием созревающих внутри насекомых, то теперь буквально лёг на него, настораживающе пульсируя, будто вот-вот — и оглушительно лопнет. — М-нгк!... — в ужасе распахнутыми немигающими глазами смотрела в себя Риши в глубинах своей восковой тюрьмы, пока её щёки и шею беспощадно растягивала целая река хлынувших мягких личинок, которым, казалось, не было конца. — Гхна!... — закатив глаза, обессиленно обмякла Валенсия, из желудка которой случилось это досадное извержение прямиком в доступный рот Риши. Но желанного облегчения демоница не испытала: интуитивно ощущая, что внутри её живота стало свободнее, личинки инстинктивно принялись стремиться в её анус гораздо активнее. Тот, в конце концов, утратил способность смыкаться и превратился в натуральную нору, куда одна за одной, а затем и по двое заныривали личинки шершней, двигая из стороны в сторону мягкими белыми брюшками.       Оттого, не выдерживая нарастающего давления, оба влагалища чередой выпустили новую партию созревших коконов. “Вэл…” — мысленно позвала демоницу Риши, закрыв глаза. Ей бы хотелось взять Валенсию за руку, но их конечности были накрепко зафиксированы воском. “Я здесь, Риши…” — отозвалась та, попытавшись придержать во рту очередную шевелящуюся личинку. Но тщетно: та успешно разомкнула её губы и наощупь проникла в горло к Риши, с хлюпаньем слюны раздвигая своими телом подрагивающее нежное нёбо. “Ты не говорила, что умеешь в голову залазить… миу…” “Телепатия ко мне вернулась совсем недавно. Как и крылья. Она забирает много энергии…” — большие округлые груди, на которых в данный момент цепко восседали шершни и тянули из набухших сосков молоко, покачнулись от медленного тяжёлого вздоха. “Не бережёшь силы, миу… — печально свешенный хвост Риши слабо шевельнулся, пока припухшее анальное колечко над ним снова растянула головой выбравшаяся личинка, чтобы проверить, возможно ли ей протиснуться в мокрую киску. — Последние ведь так истратишь…” “Ничего. Я довольно вынослива. Тебе ли не знать”.       Риши была уверена, что если бы не личинка, которую Валенсия в данный момент привычно увлажняла языком, демоница бы устало усмехнулась. “Вэл… — Риши послушно заглотила проникшую в рот личинку уже без всяких усилий, спазмов и надрыва, словно начинала привыкать к своему положению. — …это правда конец?..” “Брось. Не говори ерунды. Это всего лишь очередная трудность. Мы всё преодолеем”.       Из воскового сооружения вновь вывалились блестящие от влаги гладкие коконы, рождённые натруженными вагинами. Раздутые животы, возвышаясь над ним, покачнулись от схваток, и распахнутые розовые киски вновь выпустили череду огромных коконов на свободу. “...ты ведь обмяунываешь…” — зажмурила Риши влажные ресницы. “Это не так… — ласково говорил в её голове низкий голос Валенсии. — Рано или поздно мы выберемся. Всех фей мы спасём и вернём в замок в целости и сохранности, как мы и планировали. А сами уплывём на континент, — зверолюдка ничего не видела, помимо непроглядной темноты. Но почему-то образ Валенсии в длинном чёрном платье, которая с нежностью улыбается ей, стоял в её сознании ярче, чем если бы она узрела это наяву. — А там с тобой вдвоём откроем рыбный магазин. Будем продавать самую вкусную скумбрию, которую только можно вообразить. Ты будешь рыбачить, сколько угодно твоей душе. А будничной работой с покупателями займусь я…” “...а фейерверки на новый год пустим?... — почему-то подумала о них Риши, чувствуя, как из уголков глаз к её лбу течёт что-то горячее и мокрое. — …а то Анж всегда против таких развлечений…” “Разумеется, мы запустим фейерверки. И не только на праздник. А когда захотим, — непременно уверила её Валенсия. — У тебя будут сливки и сметана всегда, а не только по выходным. И новая одежда без заплаток”. “Я хочу успеть!.. — вдруг заволновалась Риши. — Мне уже пятнадцать!.. Я почти жизнь прожила, а счастья так и не увидела!.. Я такая дура!” “Не ругай себя, Риши… — в глубинах восковой темницы Валенсия горестно вздохнула, угнетённая мыслью о том, что многие из расы Риши не доживают даже до тридцати лет, ведь данный юбилей для них считается глубоко преклонным возрастом. — Ты самая лучшая кошечка на всём белом свете. Очень умная, озорная и находчивая. Ты — мой подарок, Риши…”       Созревающие внутри коконы продолжали увеличиваться, и Риши ощутила, что стоит в миллиметрах от своего предела. Её сознание постепенно начинало угасать. “В квартале зверолюдов меня делали изгоем. Шпыняли, шипели. Не принимали. Я была сиротой. Маму не знала. Кто она и что с ней — мне не было особо важно… потому что многих котят просто бросают… — размеренно потёк её затухающий мысленный поток. — Я шарилась по мусоркам, научилась прятаться от бродячих собак так, чтоб их слюнявые вонючие пасти меня не доставали… перебивалась там-сям... а потом пришла Анж, — курносый нос коротко всхлипнул. — Хоть и малявка, но с первого взгляда было понятно — голубая кровь. Мне уже нечего было терять. Я не верила её словам, но согласилась пожить у неё на острове. У неё наверняка на меня были свои планы. Но она никогда меня ни к чему не принуждала. Просто поговаривала: “Живи здесь, сколько требуется, и поступай, как тебе угодно, но соблюдай установленные здесь порядки”, — у Риши мысленно даже удалось передать чёткие и не терпящие возражений интонации владелицы замка. — Не знаю, хотела ли она сделать меня рабыней… может, и хотела, но со временем утратила интерес — уже неважно. Я всегда уважала Анж, но… но никогда не считала её своей хозяйкой, — маленький нос Риши всхлипнул звонче. — Я всегда отрицала мир хозяев и рабов. Не хотела ни за что носить ошейник. Не позволяла себе кому-то принадлежать. Я не собственность. Я Риши. Ничья Риши. Своя собственная Риши. Но потом… — бледные ягодицы и чёрный хвост вдруг мелко задрожали, словно от боли. — …потом появилась ты. Как снег на голову свалилась. И теперь, если ты пропадёшь, я… я снова останусь… ничьей Риши. Вэл… — глаза у зверолюдки сильно запекло, и вскоре из них неудержимо хлынули солёные горячие слёзы. — Ты… моя самая прекрасная… моя самая любимая хозяйка…” “Риши… моя кошечка… — Валенсия тоже заплакала, позабыв обо всём. — Каждая секунда твоей жизни для меня дороже любого золота!.. Пожалуйста, будь со мной, Риши… сколько это возможно… моя Риши…”       Но в голове Риши уже было пронзительно пусто. Когда шершень-страж залетел в детский отсек и, приземлившись на восковое сооружение, без церемоний принялся проталкивать в мокрую вагину свой исполинский яйцеклад, обмякшие ягодицы Риши даже не дрогнули. Её молочные груди и огромный живот, доверху наполненный дозревающими коконами, лишь безвольно покачивались, пока гигантское насекомое самозабвенно удовлетворяло свою хищную похоть, буквально купая свой толстый пенис в переполненной матке. “Риши!..” — взволнованно позвала её Валенсия на грани подступающего отчаяния, чувствуя вагиной нечто гораздо более твёрдое, напористое и толстое, нежели очередная личинка.       Как вдруг, на один неуловимый миг, весь улей погрузился в кромешную тишину. И стило этому незаметному, но переломному мгновению случиться, как некогда безвольная киска Риши, обволакивающая исполинский член агрессивного шершня, внезапно щедро брызнула искрящимся фонтаном любовных соков. И, судя по звонкому плеску и хлюпанью, стала буквально обжимать своими стенками проникший член с неописуемым трепетом, жадностью и удовольствием, усердно засасывая тот всё глубже в свои жаркие и томные объятия. “Риши!..” — беспокоилась Валенсия. “Кончаю ❤❤❤Я так сильно кончаю!❤Я точно сбрендила!❤❤❤” — тягучие мысли Риши стали ярче и переполнились наслаждением запредельного уровня. — Я сквиртую прямо сейчас… ❤❤❤! Эти чёртовы личинки сводят меня с ума!❤”       Снаружи едва различимо сквозь гул колонии донеслись заливистые стоны: феечки-инкубаторы, упакованные в соты, перестали мучительно кряхтеть и хныкать, а вместо этого вдруг принялись бесстыдно визжать от экстаза. Их поведение разительно переменилось. — Глубже!❤ Войди глубже! Как приятнооо!❤ — теперь их крохотные киски, не сдерживая благодарного хлюпанья, принимали толстые члены насекомых с вопиющим желанием, словно мучительно по ним изголодались. — Расти большим-пребольшим, и выбирайся поскорее ❤❤❤ — обосновавшаяся в матке огромная личинка теперь была награждена искренним любовным отношением, как самое желанное и долгожданное дитя. — Нужно посильнее…❤ ещё активнее…❤ ребёночек уже готовиться выйти, нужно всё сделать, как следует❤❤❤ — даже самая скромная и тихая феечка в команде принялась сладко лепетать от удовольствия, уговаривая спаривающегося с ней огромного шершня жёстче таранить её вульву и даже пытаясь податливо подмахнуть ему бёдрами, размеренно покачивая живот с созревшей личинкой, словно детскую люльку. — Молодец, малыш!❤ Ньях!.. Вот так, двигайся!❤ Умничка! Хья-а, рожаааю!❤❤❤ — вопили от бесконтрольного оргазма и искреннего счастья в соте неподалёку, выпуская брызжущей киской толстую мягкую личинку. — М-м❤сось❤глк❤чмок❤слюп❤ — медоносные трубки теперь не были насильно вставлены в горло, ведь любая фея, к какой не подлети, тут же принималась старательно заглатывать ту, любовно обсасывать и, аппетитно причмокивая, буквально выпивать из неё всё содержимое усердными щеками. — М-м-м… мням… ам!❤.. сось-сось-сось❤❤❤ — наблюдая подобную реакцию, многие насекомые стали погружать в глотки фей свои яйцеклады исключительно ради собственного удовольствия. И пленницы сот непременно принимались ублажать те юркими язычками и мягкими глотками так, словно от этого напрямую зависела их жизнь. Даже давясь, закашливаясь и содрогаясь, они всё равно нанизывали свои головы на гениталии насекомых во что бы то ни стало, принимая те в объятия своих узеньких пищеводов, скользких и липких от сладкого мёда. — Ещё одно яичко❤❤❤ так щедро!❤ нужно больше малышей❤❤❤ — буквально тая от наслаждения, словно горячий воск, в блаженстве лепетала феечка-натуралистка, радушно принимая киской уже третье насекомое, которое собиралось поместить яйцо в её пульсирующую от голода матку. — Скорее, сделайте меня снова беременной❤… личинки такие мягкие, нежные и приятные❤… хах! Выходит! Ещё одно яичко выходит!❤❤❤ — радостно вскрикнула она, распахнутыми блестящими глазами наблюдая за собственным животом, натянутым на полностью вонзившийся пенис: тонкая кожа на нём на миг вздулась, обтянув высвобожденное отложенное яйцо, и затем то сразу покатилось в её утробу. — Животику этого точно не хватит❤ нужно ещё одно...❤ — вскоре раскрытая розовая щелочка снова с аппетитом заглотила следующий пенис, намереваясь буквально высосоать из того яйцо в глубины матки. — Не хочу рожать! Не хочу! — некоторые, однако, даже плакали, но теперь вовсе не от страха и боли. — Пусть малыш вырастет со мной! Не забирайте его! Мой милый малыш!..❤ — но шершни-рабочие не могли позволить личинке оформиться в кокон в теле феи-инкубатора, ведь кроха тогда наверняка не сумеет разродиться из-за своих скромных размеров и погибнет. Личинок с влажным “чпок!” буквально выуживали насильно из алчно сжатых кисок. “Кончаю!!!❤” — теперь мокрая вагина, украшающая одну сторону восковой камеры, не просто рожала крупные коконы, а буквально оргазмировала ими, маняще покачивая сверкающими от горячего пота ягодицами. — Всё, приехали!❤ Я чокнулась!❤” “Ты не сошла с ума, Риши, — Валенсии и самой было тяжело сопротивляться. Она даже тихо мычала, поражаясь тому, насколько сладостно звучит её собственный голос: настолько приятно член насекомого ощущался её анусом. — Это постороннее вмешательство. Невероятно сильное колдовство. Однако это не чары гипноза и не массовый транс. Я впервые с таким сталкиваюсь! — бывшая демоница поймала себя на том, что облизывает личинку не по привычке и не для того, чтобы помочь Риши её принять, а уже от собственного искреннего желания. — Поразительно, но я не чувствую никакого тёмного умысла. Это невероятно могущественные и притом абсолютно безвредные чары!” “Если бы вместо нас была Лилия, она бы этих шершней точно до смерти затрахала... и сама бы за час целую дюжину колоний нарожала❤” — но контуженная наслаждением Риши явно плыла на своей персональной волне, заглатывая текущей киской нетерпеливых новосельцев. “Лилия..?” — распахнула ресницы поражённая Валенсия, уловив в стихийном колдовстве, которое покрыло весь остров, словно исполинское пуховое одеяло, нечто очень знакомое и тёплое…

***

      Старинный замок вонзил готические башни под лазурный небосклон. Сейчас он был окутан нежнейшим розовым сиянием, которое не совсем подходило к его каменной строгой архитектуре. — Вон там!.. Приземлите нас там!.. — радостно воскликнула сквозь свист ветра голубоволосая феечка в цепких лапах жужжащего шершня, поёрзав, однако, попкой на его твёрдом пенисе, словно ей было грустно от мысли, что им вскоре придётся расстаться. — М-м… они и так всё знают… — откликнулась Валенсия, абсолютно таким же образом надетая для страховки возбуждённой вагиной на толстый пенис. Шершень не спаривался с ней, а просто держал свой яйцеклад глубоко в её уютной утробе, прижимая женщину изогнутой спиной лапами к своему полосатому брюшку. — Им явно была отдана команда свыше. — Я думала, Анж умеет только убивать этих тварей и безумные эксперименты на них ставить, мяу… — свободно запрокинула голову Риши, отчего ветер теперь развевал её гладкие чёрные волосы и трепал кошачьи мохнатые уши. Широко раскинув голые бёдра, она прямиком в лапах насекомого расслабленно скользнула киской к самому основанию его хитинового брюха, приняв увесистые гениталии прямиком в свою матку. — Кайф…❤ меня часто насиловали в воздухе, но теперь ощущения совсем другие❤ Не хочу стать зависимой от подобной чепухи....❤ — Я тоже сомневаюсь в том, что это стиль Анжелики. Она всегда специализировалась на заклинаниях разрушения, подчинения и контроля, — среди всей стаи летящих над кронами деревьев насекомых осознанную беседу, казалось, пытались вести лишь Риши и Валенсия. Остальная же команда беззастенчиво льнула к своим членистоногим похитителям, попискивая от восторга и насаживаясь жаждущими попками на толстые члены прямиком в воздухе, словно пытаясь ухватить ускользающий момент счастья и близости.       Некто неописуемо могущественный вынудил их всех получить запредельное удовольствие от всего произошедшего, а дикую колонию агрессивных шершней — запрограммировал бережно освободить всех захваченных рабынь и вернуть тех на законное место. Когда оргазмирующей крохотной киской на свободу была выпущена последняя личинка, обнажённых девушек глубоко нанизали на жёсткие яйцеклады в целях дополнительной безопасности, дабы их скользкие от мёда тела не выскользнули из лап во время перелёта, и под аккомпанемент ровного гула машущих крыльев показали солнцу, взмывая из сумрачного ущелья в ясное поднебесье. — Вэл… — полная удовлетворения и тихого счастья, тихо позвала Валенсию Риши, спокойно обернув к той голову. — Анж стырила твою магию, так? Но твою натуру она изменить бы точно не смогла, мяу…       Валенсия опустила глаза, удобнее устроившись вагиной на толстом пенисе. Пухлые половые губы сладко тот обволокли, а мясные стенки заполненной киски крепко обняли тот в глубине живота. — Верно… — только и ответила она, глядя на свои большие обнаженные груди с торчащими сосками, вспухшими от продолжительной стимуляции, ведь они выкормили не один десяток новорожденных насекомых. В полёте они мерно покачивались, а ветер обдувал прохладой нежную персиковую кожу. — Знаешь, Риши… не могу понять, почему так произошло… — Валенсия вздохнула. И её розовые губы дрогнули в честной улыбке: — Но теперь мне гораздо легче.       Ещё в улье, когда насекомые-стражи принялись раскупоривать её из воска и мять лапами её раздутый живот, помогая коконам и личинкам благополучно родиться, Валенсия почувствовала себя странно. А когда на неё пролился свет дня, изменения в ней и вовсе стали очевидны: она с удивлением смотрела на свои самые обычные руки и ноги, теперь вплотную прикреплённые к её живому и тёплому телу. Крылья, рога и хвост теперь исчезли полностью без всяких шрамов, словно их никогда не было в ней и в помине.       Доброе колдовство омыло её подобно чистейшей родниковой воде и очистило настолько основательно, что даже глубинная тьма демонической сущности оказалась искоренена. Ранее Валенсия считала, что это невозможно, и демон, переставая быть демоном, попросту умирает без шанса на перерождение. — Демоны рождаются из человеческого порока, вроде так… — смотрела на неё Риши так, словно никак не могла насмотреться. — Но теперь ты выглядишь, как просто человек… — Я думала, это груз унижения невыносим, — улыбалась ей в ответ Валенсия, изломившая от светлых чувств брови. — …но в итоге тяжелее всего оказалось носить в себе столько гордыни. Я даже не знала, насколько свободно и сладко дышится без неё. Почему-то за все века, что я прожила, я не чувствовала себя так хорошо, как сейчас… — Я с Лилией лучше научилась общаться. Теперь много разговариваю, мяу, — Риши с тёплой задумчивостью поглядела на шпили старого замка, к которому постепенно приближалась колония насекомых. Пусть тот и выглядел угрожающе в своих осклабившихся гаргульях у края крыш, ласковое розовое свечение, льющееся из его витражных окон, совершенно точно без слов звало их всех для радостной встречи. — ...и сейчас я вообще не сомневаюсь в том, что это её проделки.       Валенсия лишь улыбнулась этим словам, убрав с лица тёплой ладонью распущенные белоснежные волосы, развеваемые тёплым ветром…