Гондольер

      Ренато не любил дождь… а она любила.       Густой морок опускался на Верону неспешно, затапливая улочки и разгоняя жителей по домам. Фонари искрились в попытке развеять черноту, но лишь сеяли желтые островки обманчивого спокойствия, которые мужчина обходил, потому что тени становились совсем уж пугающими. Ему казалось, что они сверлят его пустыми взглядами в молчаливой угрозе подменить. В кого или, правильнее сказать, во что он тогда превратиться, Ренато старался не думать, только идти вперед. Она так делала. Бродила часами по городу, наслаждаясь окружающей сказкой. Вот и он теперь… ходит… будто в кошмаре.       Ренато перестал смотреть на небо. Стихия бушевала сколько он себя помнил, а помнил он себя три дня за последнюю неделю. В первый раз из оцепенения его вытащил звон разбитого стекла, во второй — крики людей, выловивших утопленника из реки, а в третий, сегодня, — шум волн, звучавший по радио.       Ветер холодно ударил в лицо, пронесся по улице, раскачивая ветви деревьев. Ливень с новой силой обрушился на землю, отбивая звонкую трель на дороге. Ренато зажмурился, прикрылся рукой, но тут же вскинулся и заозирался в поиске какой-нибудь маркизы. «Надо дышать», — так он решил, выбираясь из квартиры в непогоду. «Надо дышать», — вторил в голове женский голос, — «а то ты совсем завянешь», — небо окутало его нежностью, сочувствием, а потом почернело. Ренато нырнул под полосатый навес, неосмотрительно брошенный на произвол стихии хозяином.       — Синьор! — он вздрогнул; рядом стояла девушка в пышной длинной юбке.       — Синьор, если хотите переждать грозу, там в переулке есть заведение, — она указала тонкой рукой на проем между домами.       Ренато улыбнулся: бар вряд ли спасет его от бури. Глаза привыкли к темноте. На него смотрели заинтересованно. Незнакомка прижимала к себе какой-то сверток.       — Grazie, — тихо бросил, решив не смущать больше девушку.       К телу неприятно липла мокрая ткань. Он сошел с крыльца лавочки, укутавшись в пальто и спрятав дрожащие пальцы.

***

      Ренато остановился у лестницы подвального помещения. Дверь была увешана мерцающими лампочками, однако вывески с названием он, как ни старался, не смог разглядеть. Потянулся к ручке. Заведение встретило его теплом, смехом посетителей и тихо играющей музыкой. Маленький, ничем не примечательный старый бар выделялся разве что узким танцполом в центре, нехарактерным для подобных мест. Джазовая мелодия не подходила угрюмому настроению, и Ренато, наверное, предпочел бы посидеть в тишине, но его укутало уютом впервые за неделю, а трепещущее чувство подтолкнуло спуститься в зал и осмотреться.       Обшарпанные стены украшали фотографии, фонарики, плакаты… и картина — импрессионистическое изображение морского пейзажа с лодками и закатным солнцем. Зачем-то оно висело в центре, обрамленное мишурой эпохи пятидесятых, будто бы вся маленькая жизнь заведения сосредоточилась в голубых волнах.       Он сел за барную стойку, натужно улыбаясь, как ему показалось, хозяину заведения. Слишком уж стар был этот человек для такой работы. Сощуренные глаза приветственно подмигнули. Ему налили виски. Отворилась дверь, звякнули колокольчики. По лестнице сбежала знакомая фигура.       — Франческа, cara! Ты же только что ушла, — бармен радостно обратился к девушке. Та стянула куртку с плеч, отряхнула юбку и, подняв взгляд зеленых глаз, проговорила:       — Туфли забыла, — Франческа была обута в насквозь мокрые балетки. Мужчина за стойкой захохотал, будто бы бегать в ливень практически босыми ногами — совершенно обычное дело.       — Умберто, я принесла кассеты, — она не обратила внимание на смех бармена. Отдала сверток, улыбнулась Ренато, видимо считая своим долгом проверить отдых посетителя, и ускакала в деревянную дверь для персонала.       Что-то взбрыкнуло внутри при виде легкости, естественности каждого движения девушки. «Официантка?» — рассеянно вздохнул Ренато, спрашивая не то самого себя, не то хозяина. Однако его перебил подлетевший светловолосый юноша.       — Принесла!? Ну, принесла? Как хорошо, что она решила сходить сегодня! — он попытался перегнуться через стойку, но Умберто опередил возмутителя спокойствия и выложил перед ним кассеты. Итальянцев нисколько не смущал гость, слегка заторможено покачивающий стаканом.       — Теобальдо, она туфли забыла… не обольщайся, — старческий голос звучал настолько безмятежно, что внушал спокойствие. Бар показался Ренато какой-то другой, явно не его реальностью, но как только он поймал себя на мысли, что ничего не произошло и все осталось как есть, тут же ужаснулся, упрекнул себя в равнодушии и вспомнил блондинистые локоны, потемневшие от воды… Франческа обошла его бесшумно, плавно опускаясь на соседний стул. Она успела переодеться в сухую рубашку, однако не обулась, ограничившись другой парой балеток.       Вдруг со стороны столиков послышались голоса: «Станцуйте!», «Франческа, милая, мы только пришли, просим вас», «Ну, пожалуйста! Как же такой прекрасный вечер, и без танцев…» Девушка удивленно посмотрела на Теобальдо, тот подмигнул.       — Ты их подговорил, — не спрашивала, уточняла, — раз подговорил, сам и танцуй.       — Синьорина! Как можно! — юноша расхохотался и включил проигрыватель, скормив ему одну из кассет. Заиграла «Hit the Road Jack» Рэя Чарльза. Теобальдо снял обувь и в такт музыке вышел на площадку. Франческа уж больно театрально вздохнула, но поднялась следом.       Они исполняли какой-то джазовый танец, отыгрывая расставшихся влюбленных. Девушка убегала от Теобальдо по всему залу, чередовала плавные движения с резкими разворотами и полупадениями, во время которых юноша подхватывал ее и уводил за собой. Лицо у обоих оставалось серьезным, бесстрастным, лишь на самых напряженных моментах распахивались глаза и проскакивали эмоции. Они танцевали так, будто бы в центре бара происходил не наигранный пересказ чувств, а настоящая трагедия любви. Резкие, быстрые покачивания плеч перетекали в плавное, бесшумное передвижение ног, и Ренато подумал, что никогда еще не видел столь свободной, не обремененной сложностью движений импровизации. Что-то больно укололо его, посыпалось в сердце и прошло дрожью по рукам.       Песня закончилась, зазвучала другая мелодия. Пара шутливо поклонилась друг другу под аплодисменты и одобрительные возгласы, а потом Теобальдо подхватил девушку и поцеловал. Шум усилился; послышался свист, и несколько «Браво!» отскочили от потолка под задорный смех. Франческа, улыбающаяся и раскрасневшаяся, вернулась за стойку и обратилась к Ренато:       — Понравилось? — у нее в глазах плясали веселый-веселые черти, а голос звучал задорно.       — Очень… — Ренато постарался вложить в это «очень» те крохи искр, что наскреб в душе, — ваш возлюбленный? — неопределенная вопросительная фраза, передающая такие же неопределенные эмоции, прозвучала криво и неуместно.       — Мой партнер… по танцам… Мы с ним играем в любовь, — Франческа заговорчески улыбнулась на удивленный взгляд и добавила:       — Так веселее! Вот вы приходите, а тут повенчанные отдыхают в баре и выигрывают награду за лучшее исполнение. Сказка и романтика!       — А вы, на самом деле, не только профессиональные танцоры, но еще и актеры… — протянул Ренато скептически, — какой в этом тогда смысл?       — Никакого! — Франческа раскрутилась на стуле и хихикнула, — мы ведь тоже любим это место… и джаз любим. А профессионально, — она выделила это слово и насмешливо нахмурилась, — может только Тео. Я так, для себя больше.       Теобальдо неожиданно появился за стойкой, подлив в стакан Ренато виски, а потом протянул девушке завернутый платок с тихим «возьми». Франческа покачала головой. Юноша вздохнул:       — И что мне с тобой делать?       — Мне подачки не нужны! Спрячь у себя. Я к ним притронусь только если за кассетами пойдем, — она выглядела уязвленной. Теобальдо лишь улыбнулся:       — А все этот твой лодочник… и возлюбленный с револьверами.       — Прошу прощения? — Ренато так и замер со стаканом у губ, мысленно радуясь, что не успел поперхнуться.       — А! был у меня один! Только там не револьверы, а револьвер, — Франческа махнула рукой в воздухе, чуть пригладила растрепанные волосы и забрала из рук Теобальдо тонкую сигарету. — Он как-то принес мне домой этот револьвер, заряженный, целых пять пуль! и положил на стол… я три дня боялась его трогать, а потом, на четвертый, осмелела и позвонила ему. Мне хотелось сказать: забери, я предчувствую что-то нехорошее, будто воздух сгущается и звенит вокруг. А он не забрал. Тогда я поняла, что не люблю его… Что это любовью и не было, а было лишь ощущение, что она может застичь нас в переулке вместе с этим револьвером и выпустить ровно пять пуль в сердце… — она оперлась на руку, покрутила в пальцах сигарету и вздохнула. — Я тогда расстроилась, не знаю почему… Может, потому что мне так хотелось поверить в его любовь и этот револьвер, что я поверила… Но я не обманывала себя, а значит, любовью это все же было, просто это была не та любовь, которую называют настоящей…       Ренато покрутил стакан. Море было затянуто голубой дымкой, среди которой покачивалась лодочка с человеческой фигуркой, наверняка смотрящей на красный диск солнца, пятном расплывающийся по глади так, что уже непонятно, собирается ли он окунуться в воду или все на картине — море. Ему вдруг нестерпимо захотелось оказаться там, сидящим в этой крохотной лодочке и слушающим рассказы Францески о гондольерах, любви и револьверах… Гондольеры… Он перевел взгляд на танцовщицу, вместе с сигаретой перебирающую в руках дни с возлюбленным.       — А лодочник? — Ренато зацепился за эту мысль, рассматривая полотно на стене.       Девушка проследила за его взглядом, тихо прошептала что-то одними губами. Вдруг оживилась, скинув с себя наваждение, и схватила один из бокалов. Постучала по нему ногтями, привлекая внимание посетителей.       — Помните, я как-то обещала рассказать историю одной картины…— помолчав, она добавила, — тем, кто, конечно, был здесь, когда я обещала. — одна из женщин ахнула, видимо давно ожидая этой повести, а другие продолжили приглушенно переговариваться, из уважения не перекрикивая Франческу. Такие выступления явно были здесь не редкостью. Она начала:       — Пару лет назад я была в Венеции… и много плакала. Не помню уже, по какой причине задержалась там, помню только, что каждый вечер гуляла по Гранд-каналу. Меня охватывала ноющая тревога, поэтому я спешила разогнать ее быстрой ходьбой. Небо было кобальтово-синим, повсюду мерещились визги чаек. Каждый раз, цепляясь взглядом за одну из птиц, я вспоминала страшную историю, когда-то прочитанную в детской книжке: мужчина убил чайку, за что ее братья начали преследовать его, пока не заклевали… Не то чтобы мне казалось, что эти птицы следят за мной, но я тогда ощущала какую-то незримую связь со всеми живыми существами, и мне думалось, что они пытаются поделиться своим горем. В одну из таких тревожных ночей он меня окликнул…       Не знаю, почему я его вдруг взволновала (потом мне вообще казалось, что этого человека мало что трогает, и мир для него — одно сплошное переплетение событий, по тональности никак не отличающихся друг от друга), но, видимо, мой потерянный вид нарушил общее спокойствие.       Его звали Луций. Старик-лодочник с лучистыми глазами и сухой, покрасневшей от моря и ветра кожей твердо стоял, оперевшись на деревянное весло. Фонарь в его руке разгонял тьму; туман обступал гондолу, покачивающуюся на легких волнах, и утекал по каналу.       Меня тогда как-то разом отпустило при виде этого человека, похожего на божество. Я слышала глубокий звучный голос, не подходящий иссохшей наружности, и голос его так отличался от резкого скрипа чаек, что почудилось, будто бы весь окружающий шум в нем растворился. Он предложил меня довезти… не попросил лир, не завел пустого диалога, а перед низеньким потрескавшимся домиком, где я остановилась, помог перебраться к ступенькам и поцеловал на прощание руку: рисовался своей галантностью, наслаждаясь очередной беззвездной ночью, коих он прожил тысячи.       Я долго не могла уснуть. Все сидела у окна и наблюдала за редко поблескивающей черной водой.       А на следующий день совершила шесть бессмысленных поездок по каналам, в попытке отыскать это непонятное мне созвучие в душе… и не нашла, — налетела на него, когда бежала вглубь города.       Луций, восседающий на деревянном ящике, с трубкой в руке позировал уличному художнику. Смотрел беззаботно, но мне так и мерещились в его глазах теплые искры самолюбия, характерные человеку, довольному своим положением. То ли гордость в нем раздувал ветер, подхватывающий кудри рыжих волос, то ли грозно пыхтящая трубка, похожая на миниатюрную трубу парохода… но было в его образе естественное очарование, которое не ускользало от венецианских живописцев, ловящих Луция по утрам на рынке. Как мне рассказала цветочница, его знал весь город. И много слухов ходило об этом свободном лодочнике: говорили, что когда-то он был капитаном большого судна и жил морем, а стихия прислушивалась к его просьбам и смиряла беспокойство. Много говорили.       Луций катал меня на гондоле по вечерам. Я спешила на эти встречи: не осознавала, но чувствовала, что вся моя дальнейшая жизнь зависит от времени, проведенного с этим человеком. Выхватывала из воздуха древнюю, как само мироздание, мудрость, носителем которой по воле судьбы стал венецианский гондольер, не любящий в жизни ничего сильнее моря. Он и вправду был капитаном, вспоминал минувшее с тоской в глазах. Говорил, что каждое утро уплывает туда, вдаль, не ради рыбы (а занимался он рыбным промыслом и получал с этого гроши, нисколько не стеснявшие его существование), а ради восходящего солнца, которое так величественно и вечно поднимается из-за горизонта.       Впрочем, Луций не поделился со мной тем, что произошло с его судном. Отказала ли ему в покровительстве стихия или виной потери стали люди — он не считал причину важной и не сокрушался над горем. За его рассказами я не заметила, как забыла тревогу. Мне хотелось улыбаться. Я, как красное рассветное солнце, возрождалась из пучины. Тогда то и начала танцевать.       У Луция не было семьи, а единственный спутник — обветшавшая гондола, нисколько не уступающая лакированным надменным лодочкам, бесцельно катающим туристов. Его грубое сердце таило удивительную нежность. Он курил глиняную трубку и ловко греб веслом, пока я водила руками по небу, желая дозваться до звезд. Кассиопея сопровождала нас в прогулке, и теперь, когда я нахожу ее глазами, на душе у меня становится тихо.       Однажды ждала его с рыбалки… так и не дождалась. Хотела попросить отвезти меня в море. Я подумала, может, его украл очередной художник… а потом встретила хозяйку маленькой гостиницы, которая часто скупала улов Луция на рынке. Я спросила: «Синьорина, вы случайно не видели его?» У меня внутри все свернулось от ее ответа: «Милая, Луций умер сегодня на рассвете…» Что-то упало вниз и разбилось, было ли это мое сердце или с балкона уронили вазу с цветами, так и не поняла, но слезы душили меня три дня. Я больше не пыталась разговаривать со звездами. На четвертый купила хризантемы и пошла по улицам. Хотела навестить его могилу (на этом свете не стали бы задерживать человека, никому не нужного и ничем не обремененного), но никто не знал, где его похоронили. Луций ушел, и я вдруг ощутила, что город лишился чего-то незримого, но важного… и присутствие этого чего-то он никогда не замечал, однако обеднел при его потере. Какое же дело было мне до едва знакомого человека? И почему случившееся так ноюще отзывалось в сердце? Я не знала…       Мы редко гуляли днем. Солнце непривычно слепило глаза, а окружающий гул осадком спускался на дно желудка. Я забрела на ярмарку картин. Меня цепляли яркие цвета на полотнах: итальянка в красном платье вальсирует на площади, люди гуляют по освещенной фонарями улочке, маленькая лодочка черным пятном покачивается на волнах…       Я отвернулась: передо мной опять висело изображение порта с огромными кораблями и человечками, перебирающими сети. Силуэты были едва различимы, однако я знала, что среди этой суеты он отшвартовывает старую лодочку, отталкивается веслом от пристани и уплывает вдаль.       Ноги сами стали двигаться. Я почти бежала, теряясь в картинном лабиринте, и на каждом полотне выхватывала взглядом море, закатное солнце и Луция, который спокойно существовал, также бесцельно болтаясь по площадям, вытаскивая улов из сетей и раскуривая глиняную трубку. Казалось, нас разделяют лишь шершавые мазки на полотнах: протяни руку — и коснешься его. Он слился с вечностью, и отголосок его жизни навсегда вплелся в пространство города на воде так, будто бы смерть никогда не наступала. Мне представилось, что сейчас Луций стоит у штурвала огромного корабля, поправляет высохшими пальцами капитанскую фуражку и смело идет навстречу бушующему морю, исполняя мечту и возвращаясь в ту реальность, по которой так тосковал.       — На той ярмарке я и купила эту картину, — Франческа качнула бокалом в сторону полотна. — Мне хотелось, чтобы Луций остался частью моего мира.       Один из посетителей поднялся с места, отсалютовал стаканом и, посмотрев девушке в глаза, произнес:       — За Луция!       Его поддержали. Послышался хор голосов и звон стекла. Женщина в красном платье смахивала слезы с глаз. Ренато положил деньги на стойку, встал и, накинув верхнюю одежду, вышел из заведения.

***

      Гроза прошла. После дождя воздух пах озоном. Ренато остановился, прикрыл глаза в попытке вобрать в себя как можно больше свежести.       Его Минка не жила на море: она не хотела корабль, не грезила о бурях, волнах и штурвале… Но она мечтала летать, тянулась к небу, и небо отражалось в ее глазах. Он стоял около реки; вода серебрилась, а по глади расплывалась лунная дорожка. Ренато вздрогнул. Над головой раздался женский смех, легкий, без тени злобы, обиды или боли. Он поднял глаза.       Среди медленно расступающихся туч, переливаясь и плавно переступая, шла Минка. Тянулась руками к колючим звездам, отвечающим на ее прикосновения и сопровождающим на пути. Тело лучилось мягко, по-лунному холодно, и чем дольше Ренато вглядывался в удаляющийся силуэт, плывущий по небосклону, тем теплее становилось у него на душе. Разгонять темень ночи — непростая ноша, но ей, похоже, нравилось… А если счастлива она, то счастлив и он.