Свеча горела на столе

      Капли ползут по стеклу, одна настигает другую, сливается с ней. Вместе они нагоняют следующую, превращаются в мини-пародию на неукротимую горную реку. Проплывают мимо промокшие до нитки, озябшие особняки, растерявшие праздничное великолепие, поблекшие от дождя клены. Асфальт серебрится, отражая пока еще неявный свет фонарей, безликие фигурки редких прохожих, точно заломленные в му́ке ветви тополей на бульваре.       Старый трамвай покачивается на ходу, от тепла клонит в сон. Встрепенувшись в очередной раз, Аль рассеянным взглядом провожает полную даму в ярко-синем пуховике. Тихий скрип закрывающихся дверей. Теперь она в салоне одна.       В следующий раз ее будит пронизывающий, пробирающий до костей ветер. Все двери открыты, вагоновожатая, вероятно, совершает обход перед обратной дорогой. За окном знакомо темнеют ворота старой деревянной церкви.       Аль неуклюже со сна поднимается, придерживаясь за спинки кресел бредет к двери.       Он стоит на обычном месте. Еще не стемнело, и можно разглядеть каждую деталь. Темно-серое пальто, огромный зонт, капли на ботинках, покрасневшие от холода пальцы. Он давно здесь стоит. Целую вечность.       - Макс!       - Аль...       Он чуть улыбается, но глаза светятся так, что никаких сомнений не остается – ее ждали. Она берет его под руку, зонт надежно защищает от непогоды. Долгая прогулка по полузаброшенной аллее. Дождь не утихает ни на минуту.       - Тебя давно не было.       - Прости.       - Ты мерзнешь.       - Ничего.       К подъезду они подходят уже в сумерках. Лампочка, как всегда, не горит, он ведет Аль за руку, не отпуская ни на секунду.       Поворачивается ключ, чуть слышно, знакомо скрипит дверь. Он опускается на колени, снимает с ее озябших ног туфли на высоком каблуке, греет в ладонях узкие ступни.       - Чай или кофе?       - Все равно.       Он прикасается губами к уголкам глаз. Подхватывает Аль на руки, несет на диван, заворачивает в плед. Ненадолго уходит в кухню и чем-то там гремит. На шкафу тихонечко возится и попискивает канарейка. Свеча на столе отбрасывает причудливые тени, искажает действительность.       - Все-таки кофе. С корицей. Хорошо?       На подносе две тонкие, почти прозрачные чашки, кофейник, зефир, тонкие ломтики лимона.       - Согрелась?       Поцелуй чуть вопросителен, нежен, настойчив. Одна за другой расстегиваются пуговицы на блузке. Куда-то потерялся лифчик. Губы легко скользят по груди, спускаются ниже. Плед больше не нужен. Ей жарко, и ей, наверное, хорошо.       Канарейка возмущенно чирикает, перелетает с места на место у себя в клетке.       ----       Свеча почти догорела, зыбкий огонек мерцает, готовый погаснуть в любую минуту. Некоторое время Аль бездумно смотрит на него, затем осторожно, но решительно высвобождается из объятий. Он мгновенно просыпается. Молчит.       - Мне пора.       - Я отвезу.       - Не надо, я вызову такси.       Он поднимается, помогает ей одеться. Лифчик так и канул в неизвестность. Неважно.       - Приезжай. Я буду ждать.       ---       В этом подъезде свет горит ярко, так, что слезятся глаза.       - Тина, ну наконец-то! Где ты была? Где ты была, я тебя спрашиваю?! Ответь, когда ты последний раз смотрела на часы? Але, ты меня вообще слышишь? Скажи, для чего тебе телефон, ты в него хоть когда-нибудь заглядываешь? Я звонил раз двадцать наверное!       - Прости, - она улыбается вымученно и устало.       Опираясь на стену, сбрасывает испачканные землей туфли, стаскивает тяжелый от дождя, промокший насквозь плащ.       - Отстань от нее, - негромко, но убедительно раздается из кухни. – Напомнить еще раз, какой сегодня день?       - Мама, да плевать… - он осекается на полуслове, круто разворачивается и уходит, шарахнув дверью.       - Сделать тебе чаю? – свекровь смотрит пристально, от ее взгляда вряд ли что скроешь.       - Спасибо, я сама.       Замерзшие пальцы плохо слушаются, банка с заваркой норовит выскользнуть.       - Ужинать будешь?       Аль мотает головой, пристраивается на высокий стул с неудобной спинкой, обхватывает ладонями раскаленную кружку.       - Пять лет прошло. Или шесть?       - Пять.       - В церковь заходила, свечку поставила?       - Конечно.       - Завтра, как обычно, будет сорок градусов и скорая. Скажи, оно того стоило?       Она пожимает плечами.       - Все всё понимают, все тебе сочувствуют. И Паша, чтобы он там ни говорил. Но, Алевтина, почему вот так, не днем, не на пару часов, как все люди? Почему на ночь глядя и так надолго? Что там делать, особенно в темноте? Ну, пыль стереть, листья смести, цветы поставить. Ну, посидеть, вспомнить…       Аль молчит, только ниже опускает голову. Смотрит, не видя, на стену перед собой, на сложный узор из геометрических фигур и летящих птиц.       - Пашка весь извелся, метался тут, как лев по клетке… ладно, бог тебе судья. Допивай, в душ иди и ложись. Может обойдется, может, отогреет он тебя. Или ты его.       На этот раз дверь закрывается тихо, почти бесшумно.       Сгорбившись, Аль надолго замирает. Стынет в кружке чай. Каждая минута сегодняшнего вечера врезалась в память, словно выписанная китайской тушью. Полузаброшенная аллея… оградки по сторонам. Скрип двери… или калитки. Сквозь воспоминание о мягкости и тепле дивана проступает жесткий и влажный холод скамейки. Сквозь аромат корицы, лимона и кофе пробивается запах мокрой земли, прелых листьев и хвои. Вместо чириканья канарейки слышится надсадный, безрадостный вороний грай.       Первая за вечер жгучая слеза медленно скользит по щеке.       Лютый холод, озноб. Нет сил дойти до кровати, нет сил пошевелиться.       Главное – дожить до утра. Она сильная, она сумеет, у нее всё получится. Должно получиться.