Обязательно, обязательно со мной

Александру Воропаеву тридцать, на улице тоже тридцать, и ровно столько же не скрепленных и не сброшюрованных, но пронумерованных листов из его папки разлетаются вокруг, ковром покрывая пол в холле «ЗимаЛетто». Совпадение. Или нет. Кристина всегда говорит, что нужно уметь считывать знаки, которые посылает тебе вселенная. Пригодится. Александр эти знаки обычно видеть отказывается: это Кристина себе может позволить всякие глупости, а он — слишком рационален, отчасти циничен и далек от всего, что не собирается укладываться в привычные схемы мира. Воропаев и сейчас никаких знаков не замечает, было бы о чем задумываться. Зато практически за шиворот поднимает с пола ждановскую секретаршу. Ту, первую. Потому что второй она лично для него никогда не станет, что бы там ни говорила Кира. Это как раз Клочкова — вторая. Слишком стандартная. Александр таких женщин видит сотнями, как минимум десяток даже побывали в его постели — что тут удивительного? Как секретарша Клочкова — ноль. Да и подруга так себе: слышал он от Киры достаточно, чтобы сделать выводы. Пусть даже Кира его мнение и не разделяет. Пушкарева — другая. Врет ли он сестре, когда интересуется, где Жданов раздобыл такую секретаршу, потому что, может, он завидует и тоже себе такую хочет? Не врет. Просто не договаривает. В приемной у Александра сидит своя отличная секретарша: вышколенная, сообразительная, верная, знающая не только обязанности, но и его ожидания. Только ему — не соратник. Винтик в системе. Пушкареву же хочется слушать. Видеть. Устроить в своей приемной за стол, чтобы не отходила далеко, чтобы никакого Жданова, никаких каморок: солнечный свет из окна, обеденный перерыв по графику, отпуск — больше двадцати восьми дней. Еще лучше — посадить на диванчик рядом с собой, так точно никто не покусится, не увидит, не захочет себе. Может, Жданов не так уж неправ с кладовкой в кабинете? Александр мысленно ведет ладонями по Катиным плечам, знает, какой она будет в его постели, практически слышит ее стоны — жаркие, такие, что в брюках сразу становится тесно, во рту пересыхает, а пальцы подрагивают: неужели однажды он сможет дотронуться до нее по-настоящему? Пушкареву бы в президентское кресло Андрюшиного кабинета с докладом о положении дел в компании, и Александр даже не возразит, не спросит лишнего, не издаст ни звука: только бы смотреть, смотреть, смотреть… Видеть, как она выходит из моря, и капельки воды стекают по ее ногам. Любоваться, как она в красивом платье стоит на каком-нибудь мероприятии рядом с Кирой, пока он пробирается к ним, немного опоздав из-за пробок. Наблюдать, как Катерина бойко стучит по клавиатуре, готовя очередную аналитическую записку, и гордиться потом и самой Катей, и результатами ее труда, и, конечно, не забывать ей повторять об этом, постоянно, все время. Однажды даже сказать ей главное: то, что она, разумеется, уже будет к этому времени прекрасно понимать. Объяснить, что все его «хочу» — гораздо большее. Куда глубже низменных желаний. Не просто вожделение, не только разрывающая и болезненная необходимость обладать Катериной, но и столь же горячее, искреннее и острое чувство собственной принадлежности ей. Любовь ли это? Наверное. Воропаев не знает. Но постоянно ощущает жажду, ставшую уже привычной. Смесь каких-то надежд на будущее, светлое и почти сиропное, и липкого отвратительного страха, что Катя не поймет, никогда на него не посмотрит, не выберет. И Александр готов на многое, да почти на все, чтобы стать чуть лучшей версией самого себя. Не сломаться, конечно, не переформатироваться полностью, потому что тогда это будет уже не он, а кто-то другой. Кто-то, кто будет с его Катей вместо него. Но он может постараться и быть с ней мягче, терпимее. Прислушиваться к ней. Показать, что она может его не бояться. Не волноваться, потому что он всегда защитит ее от любых проблем. Станет надежной опорой. Будет беречь ее, заботиться. Восхищаться. Всю жизнь. Столько, сколько будет дано. И, может, даже свыше. Но пока Воропаеву тридцать, на улице — тоже тридцать, и тридцать листов разбросаны по полу в холле. Александр ставит Пушкареву на ноги, кривится недовольно, собираясь возмутиться ее безалаберностью, привычкой сбивать его с ног, носясь по коридорам компании. Его в ней раздражает любовь к фальшивым отчетам, стремление всегда и везде защищать Жданова, который мог бы сам нести ответственность за свои действия. Но Жданов не несет — Жданов прикрывается Катей, играет на воропаевском отношении к сестре, прячется за поддержкой родителей (именно родителей, потому что пусть Павел и голосует за Воропаева, но решение Киры, видимо, сюрпризом является только для Александра). Жданов обходит Воропаева во многом. Самого Воропаева интересует только главное: у Жданова есть Катерина. Пальцы еще ощущают прикосновение к ткани ее блузки. Локоть ноет от удара об пол. Во рту пересыхает: как всегда при встрече с ней. Кажется, Воропаев залипает слишком заметно, потому что ощущает, как Катерина дотрагивается до его руки, вероятно, уже отчаявшись привлечь его внимание. До него доносится только последнее: — …рьевич, с вами все хорошо? С ним? Х-о-р-о-ш-о. Замечательно. Великолепно просто. А еще лучше стало бы, не смотри она на него неотрывно. Потому что никаких же сил уже нет стоять под этим взглядом. Терпеть. И ничего не делать. И, чувствуя, что Катя так и не убирает свои пальцы с рукава его пиджака, в котором он чуть не плавится от жары (чертов министерский дресс-код!), Воропаев наклоняется к ее губам. Но за секунду до того, как их коснуться, понимает, что Катя уже подается ему навстречу. И тогда все встает на свои места. И он, держащий в своих руках женщину, которая давно должна стать его, и ее бесконечные падения рядом с ним, ее смелые ответы, ее готовность каждый раз бросаться как в последний бой с ним. Кристина всегда учила его искать знаки. Он даже не пытался увидеть их раньше. И, отрываясь от Катиных губ, даже успевает заметить, как старательно Потапкин не смотрит в их сторону. Зато смотрит Кира. Хотя Воропаев был уверен, в холле кроме него и Кати — никого. — Что-то такое я и подозревала, — заявляет Кира. А Александр знает, что будет сложно. И с самой Катериной. И тем более с Андреем. Но это все будет потом. А пока он просто спрашивает: – Пообедаете со мной, Катенька? Знаки он уже целых сто двадцать секунд умеет понимать. Потому что кивок ее головы — наверное, самый однозначный.