Ложь во благо, ложь во спасение

Арлекино тихо смеётся, едва запрокинув голову. У неё переливающийся, хрустальный смех. Он принадлежит шуту, клоуну, безумному фокуснику, и, о Архонты, Фурина не могла солгать себе, не сейчас – в нём было столько отточенной театральности, что она поверила; она хотела аплодировать. Хотела – но её взгляд оказался прикован. К тонкой шее и пульсирующей артерии, убегавшей под накрахмаленный воротничок блузки, чуть примявшийся за время долгой поездки. Доли секунды для Фурины растянулись в бесконечность. Ночь залила холодным дёгтем просторную комнату. Сегодня вместо чая Арлекино откупорила бутылку игристого – какая-то ограниченная серия из самой столицы Снежной. Фурину происхождение игристого волновало меньше всего, она не была ценительницей алкогольных напитков, и, хоть и была обучена этикету, но пить не умела. Она так и сказала. Арлекино улыбалась. – Тогда ты, верно, сошла с ума, – весело заявила Арлекино. – Всех Архонтов рано или поздно настигает помутнение рассудка, не правда ли? – Мне нечего сказать о других Архонтах, – равнодушно ответила Фурина. Сейчас, когда правда уже не была большой и страшной тайной, горечь немного отступила. Тысячи глаз больше не лучились обожанием – впивались иглами. Не Архонт, не защитница, не покровительница – всего лишь частичка бога. Шут гороховый. Клоун. Фокусница. – Взгляни в мои глаза и скажи, что я хотя бы похожа на нормальную, – она всё же улыбается в ответ, когда читает в чужих глазах немой вопрос. Улыбается лучезарно и открыто, как умеет – Фурина знает, что Арлекино любит, когда она такая. Тонкое стекло бокала приятно холодит кожу. Ей всегда нравился крио-элемент – как явление, как свершившийся факт. Всего лишь недоразумение, ухищрение атмосферных аномалий, в каком-то смысле паразитирующее на гидро-сущностях, но не лишенное элегантности. И практичности – прохладным предложенный сегодня напиток показался ей не столь ужасным, как в тот вечер, когда господин юдекс пригласил её на званый ужин с герцогом крепости Меропид. – Расскажи мне что-нибудь весёлое, – после третьего глотка сладость на кончике языка проваливается тяжёлым грузом куда-то внутрь. Ещё одно отличие от всех предыдущих вечеров – шахматная доска спрятана в ящик в столе, а Арлекино – не напротив, а рядом с ней, тонет в мягком бархате дивана. Её взгляд устремлён к звёздному небу, к крошечному его кусочку, вид на который открывается с балкона прямо перед ними. Интересно, о чём она думает? – Ты пьяна и беззащитна, Архонт. Я могу убить тебя и вырвать Сердце Бога из твоей груди, когда это произойдёт – оно всё ещё будет помнить тепло твоего тела, – Арлекино серьёзна. Фурина не может сказать, это её лицо или искрящиеся пузырьки в голове, но становится веселее. От жестокости одной маленькой невинной лжи ей больно до трескучего смеха, застрявшего в глотке. – Я попросила рассказать весёлое, – Фурина капризничает – в конце концов, когда ты безнадёжно стар, можно иногда вести себя как ребёнок. – Не думала, что чувство юмора – камень преткновения для могущественных Фатуи. Арлекино тихо усмехается. Тело расслабленное и немного ватное; сознание витает где-то между плотью и потолком, украшенным резными радужными розами. Алкоголь дарит ей долгожданное облегчение, будто кто-то ловко выкрутил ключ от кандалов на её лодыжке до щелчка, и теперь совершенно ничего – никто – не сковывает. Ни эфемерного долга, ни ролей, ни мрачного закулисья. Одна, в окружении развеянных по ветру обещаний и разбитых надежд – свободна. – В таком случае, я расскажу, – подытожила Фурина. Рывком опрокинув в себя остатки содержимого бокала, она наугад поставила его куда-то на пол, развернулась вполоборота, откинулась на подлокотник. Мелькнули легко сброшенные с изящных ступней туфли и упали с грохотом. С губ сорвался удовлетворённой стон – дресс-код на сегодня отменяется, и кто скажет ей слово? Она – величественный Архонт, её отчаянно длинная жизнь – на волоске, она бродит по лезвию ножа, а длань, сжимающая рукоять, мягко ложится на её оголённое колено. Фурина вопреки здравому смыслу чувствует себя хозяйкой положения. Фурина входит во вкус, смелее закидывая ноги поверх чужих бёдер. – Думаешь, гнозис по-прежнему здесь? – она указывает в самый центр солнечного сплетения, скрытого тонкой тканью рубашки цвета индиго. Призрачный огонь пляшет в бездне красных радужек причудливой формы, когда взгляд следует за рукой в кожаной перчатке. – Может статься, моя милая Арлекино, что я давно проиграла его в карты или подарила безмерно талантливому бродячему артисту, отдавшему последнюю монету за разрешение выступить на главной площади города.. Скажи мне, тебе уже стало веселее? Её обдаёт жаром, когда пальцы с силой сжимают бедро. Арлекино не сделает ей по-настоящему больно – она нужна Фатуи живой. Она не умрёт, пока они не получат желаемое, даже если того, что они так жаждут заполучить, у Фурины нет и никогда не было. И – да! Маски сброшены, но, пожалуй, осталось одно дело, одна сценка.. Фурина сыграет её без запинки прежде, чем опустится занавес. Наконец – впервые – потому что хочет этого сама. Арлекино молчит, и за молчанием не представляется возможным угадать эмоцию; только медленно прижимает прозрачное стекло к накрашенным губам, только неотрывно смотрит в тёмное небесное полотно. Фурина разочарованно отмечает, что хватка слабеет, чувствует нежной кожей скользящую шероховатость – от коленной чашечки вниз. Как целомудренно. Как жаль. – Но – это не то, что случилось в самом деле, госпожа Фурина, – Арлекино говорит так, будто Фурина только что не выдала череду скандальных глупостей одну за другой. И она вспомнила о нарочитой вежливости, а значит, игра подошла к завершению. Слишком рано. – Тогда вынуждена вас разочаровать – вновь придётся возвращаться с пустыми руками, – бросает Фурина, резко придавая телу вертикальное положение. Опьянение делает её смелее, резче, и, если отрезать благоразумие, это чувство приятно до чёртиков. Голые ступни встретились с холодом мрамора. Разговор явно перешёл не в то русло – Фурине в очередной раз малодушно захотелось сбежать. К чести Арлекино, она не останавливала свою гостью, когда ей хотелось прервать их вечер по-настоящему, и в этом контроля было куда больше, чем если бы Арлекино держала её на привязи в своём кабинете. Знать, что тебе дарована свобода и возвращаться, чтобы снова и снова смотреть в тёмные от желания глаза – по доброй воле. До чего жалко. – Очень жаль, – не жаль, совсем не жаль, Фурина не удостаивает её вниманием. Не наблюдает, предательски дрожащими руками застегивая пряжки на туфлях, как Слуга отставляет бокал и плавным движением поднимается с места. – Я надеюсь, мы придём к пониманию в следующую нашу встречу, госпожа Фурина. Её не будет – ложь, слишком вульгарная в своей неправдоподобности, чтобы быть произнесенной вслух. Широкая ладонь аккуратно перехватывает её собственную, горячее дыхание согревает тонкую кожу на костяшках, испепеляет воздух между ними – не вздохнуть.. – Архонты дарят благословления, но не обещания, – лёгкий взмах ресниц, разбившийся об острую улыбку как крылья хрустальной бабочки. Ещё один сухой поцелуй, ещё одна маленькая невинная ложь. И, в конце концов, ещё одна, последняя на этот раз, сценка, которая непременно приведёт её обратно.