Недопонимания

      Джисон никогда не думал, что ему захочется бросить карьеру певца. Вот так вот, добиваешься своей мечты, проходишь через огонь и воду со своей командой, а потом одно блядское чувство разрушает все, словно ветер ломает карточный домик. И без мата Хан уже никак не мог.  – Хён, что с тобой, черт возьми, творится в последнее время? – спрашивает Сынмин одним вечером, когда остается наедине со старшим в гостиной, впервые за долгое время.        Вот что, но видеть насквозь Ким всегда умел, очень даже хорошо.  – Ничего, не бери в голову, – отмахивается Хан, но за затылок резко хватается, когда в него ударяет иглой, уже такая родная, головная боль. – Блять… – Следи за словами, Джисон. – бросает Чан, неожиданно выходя из комнаты, чтобы сделать себе еще одну порцию чая, что недавно прислала мама из Австралии. – А то привыкнешь так, сорвёшься ещё.  – Кто бы говорил. – буркнул себе под нос. – Ладно, хватит, я пошёл.        Вновь, как от назойливых мух, отмахивается Хан и скрывается за белой дверью своей комнаты, в коей, хоть и временно, никого не было, ведь младший, Чонин, как нельзя кстати, поехал на выходные к своим родителям. А сегодня как раз суббота, что значит ночь в тишине, без сопения над ухом. Двое оставшихся в гостиной тревожно переглядываются.  – Да че с ним, я не понимаю, уже который раз отлавливаю его, а он машет на меня. – злился Ким, хмурясь.  – Оставь его, если он не идет на контакт, лучше ему немного побыть наедине с собой, сам знаешь. – и получает в ответ кивок.        Но наедине уже тоже было невыносимо. Среди людей мысли заполняли его мозг чёрным туманом, заставляя уходить в угол, оставляя себя в одиночестве, ведь вымолвить и слова он не мог. Не поймут. А оставаясь с самим собой, все становилось еще хуже. Не зная, что выбрать: плохо или очень плохо, Джисон выбирал второй вариант, ведь в таком случае было возможным хотя бы пролить слёзы и освободить себя от части груза на плечах.        На огромном пляже их музыки это чувство было всего лишь песчинкой. Оно должно было быть ею. Но становилось целым океаном, стоило только впустить в свою голову эту мысль. Ёбаная любовь.  – Ненавижу, ненавижу, ненавижу. – бил подушку Хан, будто пытался избавить ее от лишних мыслей тоже.        Он уже не испытывал теплые чувства, а бабочки не щекотали живот изнутри, норовя пробраться к самой глотке и удушить его от приступа счастья. Паника, что раскроется, нервы, что невзлюбят, страх, что разрушишь все, что так долго строил. Почему именно сейчас, когда команда стала ещё дружнее, когда музыка достигает высоких рейтингов, а другие артисты зовут для коллабов. Почему именно сейчас, когда нужно много работать и уделять всё время написанию текстов. Почему именно сейчас, когда нет места для чувств, когда они разрушают. Хан задавался этим вопросом каждый день, но кто ему даст ответ, если знает об этом только он сам и его отражение в зеркале, хотя это одно и тоже.        Неделю назад все было по-другому. Хотелось бегать по полю, собирая цветы, как в этих слащавых сопливых аниме, обнимать подушку, рисуя на ней сердечки и инициалы их имён. Сейчас он оставляет на ней только разводы от слёз и удары. Не стоило ему выходить тогда из комнаты, не стоило подслушивать, не стоило греть в себе надежду. Хотя, может, это и к лучшему, ведь этой надежды больше нет, когда его скинули с обрыва его мечт.        «В гостиной было прохладно, кто-то опять открыл там окно. В комнате было душно, Чонин немного простыл, поэтому нельзя было давать ему лишнюю причину, чтобы стало еще хуже. Под одеялом было жарко, без него - тоже. Хан решил выйти, чтобы хотя бы на секунду вдохнуть свежего воздуха, выпить воды и потом вновь лечь в кровать, пока глаза еще чувствовали наступающий сон.        Джисон вылез из своего укрытия, надел пушистые тапки, которые делали только хуже своим теплом внутри, и дернул ручку двери. К свету было тяжело привыкнуть, ведь они с младшим так любили сидеть в темноте. Ян уже сопел где-то в углу, поэтому старший ему никак не сможет помешать. Привыкая к лучам ламп, Хан уже собирался ступить во внешний мир, как услышал тихие голоса, доносящиеся с дивана. Он приоткрыл дверь больше, так, чтобы видеть и слышать мог только он, а не люди снаружи. Именно сегодня захотелось пойти против принципов и договорённости не нарушать личное  пространство друг друга – не встревать в диалог двух участников, если они подозрительно тихо шепчатся вдали от всех.        На большом диване сидели старшие. Бан Чан что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя и улыбаясь своей прекрасной светлой улыбкой. А человек рядом слушал, иногда вставляя фразы в монолог парня. Человек, который заставлял сердце сжиматься, а лицо расплываться в блаженстве. Минхо и не подозревал, наверное, как на него смотрит Хан. Интересно, был бы он рад или ему было бы противно? «Нет, такого не может быть» – думал Джисон. Ведь все знают, какая между ними химия, всем это заметно, даже фанаты не перестают твердить об этом, ведь это никакой не фансервис, это истинные намерения, истинные эмоции и желания. Никак нет.  – … шутишь что ли, и так видно всё. Я не настолько стар, чтобы не замечать этого. – чему-то возмущался Чан.  – Не говори глупостей, конечно нет, как я могу, – он взял небольшую паузу, как жаль, что Хан не мог видеть его точёного, прекрасного, одним словом, идеального лица. – Любить Джисона.  Что-то застряло в горле.  Пить больше не хотелось.  Холодный пот покрыл руки.  Они задрожали.  Вдруг пить захотелось больше.  Прервать разговор тоже.  Хан пытался закрыть уши руками.  Не получалось.  Жажда опять пропала.  Живот закрутило.  – Но это же видно, ты таким всегда был.  – Хён, это, всё, прекрати, – он немного мешкался. – Ну ты же знаешь, не строй дурака. Ой, извини, – кашель. – Фансервис, все дела, сам же видишь. Не может у меня быть чувств.  – Ладно, закрыли тему. Не буду же я…       Голосов больше не слышалось. Дверь тихо закрылась обратно, руки безвольно упали, перед глазами только темнота. Что-то мокрое упало на пол, громко звуча в тишине. Но он не понял, что это, до этого уже нет дела. За дверью послышались шаги, было желание выйти, может, проблеваться, может выпить воды или насильно засунуть в себя те шоколадные печенья. Не хотелось видеть то точёное, прекрасное, одним словом, идеальное лицо. Это ужасное лицо, что снится каждую ночь. Не хотелось слышать этот звонкий смех. Звонкий, как разбитое на множество осколков сердце.»

***

      Очередное утро. Холодное, даже если за окном +25, тоскливое, даже если Чонин вернулся и распаковывает вещи, что-то активно рассказывая Хану, который только открыл глаза.  –… вот, и, короче, брат такой говорит: «Хочешь пассивно отдыхать - езжай в общагу, а тут мы активно отдыхаем». И потащил меня на еще одни аттракционы. А меня уже тошнит, понимаешь. Ну вот ты представь, с раннего утра меня так мучить.  – Ян Чонин, мучаешь с утра тут именно ты, – впервые подал голос Хан. – А я спать хочу, до мероприятия еще куча времени, я могу поспать еще час. – он демонстративно повернулся к стене и ругнулся в одеяло.  – Да че с тобой такое? Ты сам не свой, – в ответ тишина. – Да иди ты.        Чонин яростно вышел в гостиную, даже не разобрав вещи до конца. Что ему сидеть в этой токсичной комнате с агрессивным ее обитателем. Он хлопнул дверью и встал на кухне под удивлённые взгляды остальных, что уже мирно завтракали.  – Йена, ты почему такой злой, только что радостный ведь приехал. – посмеялся Чанбин.  – Да вы… знаете, – он еле сдержался от того, чтобы выругаться. – Джисон одичал.       Все в комнате заливаются смехом. – Айен, ты о чём? – Чан вопросительно поднимает бровь.  – О нет, все-таки, фенек покусал его, – Хёнджин драматично хватается за голову. – Я не знал, что у тебя, оказывается, бешенство, Чонин-и.  – Заткнись.  – Так, всем тихо, – уже не на шутку испугался Бан. – Он заболел? Ему плохо?  – Нет и нет. Просто дикий он, злится на меня, хотя я ничего не сказал! – вскидывает руки младший. – Такое было в последний раз в период дебюта, но меня он всегда любил, это Хёнджина он кусал.  – Эй, мелкий! – хмурится Хван.  – Стоп. Давайте я просто схожу к нему и… – Я схожу, – все оборачиваются на источник голоса. – Ну, себя послать я не позволю, если что, руки скручу.        Кто-то постарался подавить смешок, но многим уже было не до смеха. Сегодня мероприятие, камера, съемки – никак нельзя оплошать. Всем это ясно, как дневной свет, в такой день все заботы нужно отбросить в сторону и забыть о своих проблемах, даже если ты думаешь о том, как плохо бездомным котикам. Даже в таком случае.        Минхо встал из-за стола и прошёл мимо всех под тревожные взгляды. Никто не хотел ссориться, хотелось жить в гармонии, писать музыку, наслаждаться жизнью. Всем такого хотелось, поэтому часто каждый из них подавлял в себе все, что возможно, либо рассказывал всем и забывал, получая поддержку, лишь бы не рушить это. Не разрушать тишину и покой в их сердцах. Но Хан как обычно молчал, сидя в стороне, не участвуя в разговорах. Такое происходило уже неделю, а Ли так и не мог понять, что случилось у их лучика света. В голову ничего не приходило, все было как обычно: тренировки, студия, съемки. Вычитал что-то негативное в интернете? Бред, он уже давно научился с этим справляться. А что если разгорелась травля, а он этого не заметил? Не поддержал, не был рядом.        Он потёр виски, стараясь унять волнение. Сейчас он это точно выяснит, он не уйдёт, пока не узнает причину.        Джисон лежал и смотрел в стену. Не то что бы он прогнал Чонина, чтобы поспать, он просто хотел остаться один и подумать. Хотя мыслей в голове вообще не было. Только пустота и отдаленные голоса, очень похожие на того человека, о котором думать совсем не хотелось. «Сон-и, пойдём кофе купим» – такое родное и привычное. «Джисон-и, тебе грустно?» – такое реалистичное, но не случится в реальности. Никто не должен знать о том, что что-то случилось.  – Джисон-и, что случилось? – голос, словно около уха.        Хан нервно дёргается и подскакивает на кровати. Не показалось, это очень напугало.  – Что? – растеряно выдаёт он.  – Я говорю: что-то случилось у тебя? Ты какой-то грустный. – значит, точно не в голове было. Совсем сходит с ума.  – Нет, хён, это, – он берёт долгую паузу. – Все в порядке, забей.  – Но я же вижу, все мы видим. Тебе плохо, это очень заметно. Расскажешь мне? Мы всегда всем делились друг с другом и понимали все даже без слов. А сейчас я тебя совсем не понимаю. – слегка обиженно говорит старший.        «Знал бы ты, кто виноват. Из-за кого все это. Зачем все это было. Зачем ты так себя со мной вел. Зачем было врать, пудрить мозги своими действиями» – но всё это остается в голове.        Джисон делает глубокий вдох, принимая важное решение. Сейчас или никогда.  – Можешь меня обнять?  – Конечно, Сон-и, – крепко сжимает того в объятиях, гладя по голове. – Скорее бы тебе стало лучше, что бы там ни было.        Хан ничего на это не отвечает. Только отмечает для себя, что сегодня должен быть последний день, когда он испытывает такое противное чувство, как любовь.        Выйдя из комнаты, Ли просто пожимает плечами, сообщая, что ничего не понял, но, вроде как, Джисон пошёл навстречу. Следом за ним, спустя всего пару минут, выходит младший. Резко, слегка наигранно, подбегает к Чонину, обнимая его и бросая извинения.  – Прости, Йена, не знаю, что со мной. Не злись на меня, – делает вид, что воздушный поцелуй отправляет. – Со мной все в порядке, не волнуйтесь, я побегу в душ и выезжаем! – радостно говорит он, не стоя на месте, и скрывается за дверью ванной.  – Может, кто-то ему скажет, что нам выезжать только через два часа, а то и больше? – удивляется Сынмин.  – Ох, не знаю, смотрю на него, и сердце болит. – вздыхает Чан, запуская пальцы в волосы, ловя на себе такой же тревожный взгляд другого участника. Не у одного человека здесь болит сердце. 

***

      Находясь на сцене, исполнив пару песен из нового альбома, участники сидели на небольших стульях без спинок, крутясь туда-сюда. Отвечая на отобранные заранее менеджерами вопросы, что задали им фанаты, они смеялись, общаясь друг с другом, но взгляды каждого были направлены только на одного человека. Хан повеселел. Не было ясно, правда ли ему хорошо или это очередной его умелый трюк по скрытию истинных чувств. Но от одного вида его улыбки, коей никто практически не видел уже несколько дней, всем становилось легче, внимательное наблюдение за ним сходило на нет. Джисону же это на руку. Уже болел рот столько улыбаться. Да, иногда его и правда что-то смешило, но сразу после этого он опять вспоминал, вспоминал то, что не хотел. Но он поклялся себе утром. Сегодня конец. Будет тяжело, а когда не было? Всегда было, есть и будет. Но потом он забудет про это и его жизнь станет лучше. Жизнь всех участников: он не принесет проблем ни Чану, ни остальным, а Минхо и вовсе не будет страдать от его навязчивых, не нужных ему чувств.  – Итак, следующий вопрос, – громко говорит ведущая. – Очень простой, но важный, всем интересно, как вы себя чувствуете в последнее время?       «Херово» – думает Хан.  – Тяжело, конечно тяжело, столько дел, но для нас это огромное счастье столько трудиться. Я готов идти дальше ради всех нас и вас, – как обычно отвечает Бан Чан, светясь. – А ты, Минхо? – поворачивается к тому, что сидел совсем рядом.  – Очень хорошо, наши стэй столько пишут нам, как я могу быть несчастен? – смеется в привычной манере. – Но совсем нет времени выпить кофе в новой кофейне, которую я нашёл, это меня печалит.  – С кем же ты хочешь выпить его? – прищуривает глаза Чанбин, говоря в микрофон.  – Я бы позвал всех стэй со мной, – опять смеется. – Или Хан-и окажет мне услугу.        Джисон, что совсем не слушал речи участников, медленно поворачивается к Минхо, что находился слева от него, которого он старался игнорировать все мероприятие, общаясь с Феликсом рядом. Он ловит на себе этот тёплый взгляд, милую заботливую улыбку и глаза полумесяцы. Но не может согреться, хоть это тепло старается пробиться через его ледяную стену, которую он пытается возвести. Но безуспешно. Он пытается себя убедить, что это ложь, наигранность, он не должен слепо этому верить. Он мечется меж двух огней, куда ему податься, куда прыгнуть, где сгореть дотла. В безответной любви или в одиночестве. Опять одно и то же.  – Джисо-о-он, приём! Так сильно не хочешь выпить со мной кофе? Ну все, я обижен. – дует губы Ли, изображая, что обиделся.  – Нет, я хочу, – выдавливает из себя весёлый голос Хан, наиграно хватая того за плечо, тряся. – Пойдем, ха-ха.        И больше он не хочет открывать своего рта. Не хочет он пить кофе, лучше бы он захлебнулся в нем. Это правда больно. Очень. 

***

      Зайдя в общежитие, все разбрелись, кто куда. Кто-то сразу в душ, кому не хочется ждать, кто-то свалился на диван. Джисон же молча, улыбнувшись и махнув рукой, зашел в комнату и закрыл дверь. Чонин пошел к Феликсу играть в приставку, а никто больше и не мог находиться в его комнате. Хан разделся и сел на кровать, тяжело выдохнув.  – Пиздец день.        Стало прохладно. То ли от того, что про окно они оба забыли, выходя из комнаты, не закрыв его. То ли от того, что по щекам сами стали стекать мокрые ручейки. Ладонями он пытался вытереть их, но они шли с новой силой. Сдавшись, он опустил руки на бедра, поглаживая их, стараясь согреть ладонями.  – Почему, – всхлип. – Ну почему, почему. – еще один.        Почему так сложно забыть, выкинуть из головы, перестать обращать внимание, вести себя, как обычно, если уже узнал, что ничего ты не добьешься. У тебя есть все: команда, друзья, талант, работа, о которой ты мечтал, даже деньги, не много, но они есть. Есть семья, собака, хобби, все, что нужно. Но, пытаясь выкинуть любовь, выкинешь часть своего сердца. «Почему не получается» и «почему все не так, как в мечтах» останутся навсегда без ответа. Хан потирал бедра сильнее. От нервов они начали чесаться. Он начал тереть еще сильнее, царапая ногтями, впиваясь в кожу, чтобы избавиться от этого навязчивого зуда. Или от мыслей? Больно стало уже физически, но он не останавливался. Что-то потекло по ногам, что-то теплое, липкое. Стало жарко и душно. Что-то капнуло на пол и Хан остановился. Темно, но кровь еще темнее. Он опомнился и ему стало дурно. Три-четыре черные полосы растягивались на каждом бедре. Все еще зудело и болело.  – Блять, что я сделал.        Новый поток слез не заставил себя долго ждать, уже от паники. Как теперь выйти и смыть все это, где взять столько пластырей, как это скрыть? Да, в ближайшее время не будет выступлений в шортах, он может и спать в длинных штанах. Но что делать сейчас? Он нашел в темноте пачку влажных салфеток, достал абсолютно все и начал судорожно протирать ноги. Больно, чешется, щиплет. Остатками он протер пол. Кровь не текла так сильно, но все еще видны были маленькие капельки, что красными жемчужинами появлялись вдоль ран. Руки затряслись.  @Han: Чонин, вы играете еще? @Iamfox: Да, а что?  @Han: Пожалуйста @Han: Можешь помочь? @Iamfox: Что случилось… @Iamfox: Ты не помер там?  @Iamfox: ХАН???? @Han: Все в норме @Iamfox: Если ты так пишешь, значит не в норме @Iamfox: Бегу к тебе  @Han: Нет, стой @Han: Зайди в ванную и возьми аптечку @Han: Только всю целиком @Iamfox: Блять ты че натворил @Iamfox: Точно говорю, помер @Iamfox: Щас все будет  @Han: Спасибо        Не прошло и пяти минут, как Чонин распахнул дверь.  – Ты еще и в темноте, что случилось? – рука уже тянется к выключателю, но Хан останавливает ее.  – Нет, не включай. Дай, пожалуйста, аптечку и можешь идти играть дальше. Спа… – Ну уж нет, – перебивает его Ян, но, так уж и быть, свет не включает. – Ты что-то сделал, что тебе нужна аптечка, а потом прогоняешь? Хён, прошу тебя, скажи мне, мы же друзья.  – Я просто поранился.  – Где?  – Ноги. Не смотри.        Но Чонин слушать больше не желает. Он включает экран своего телефона, освещая пространство перед собой, и видит Джисона, сидящего в одной футболке и боксерах. И его ноги.  – Ты что? Ты? Совсем сдурел, а? – постепенно начинает повышать голос младший.  – Тише, пожалуйста, – слезы предатели. – Я не хотел, я не специально, я не знаю, как так получилось. – он суматошно вытирает лицо руками и одновременно пытается закрыть бедра.  – Прости, я не хотел, – он садится на кровать рядом, доставая перекись и салфетки, чтобы протереть раны, а пластыри, которые, к удивлению Хана, правда были большими, откладывает в сторону. – Рассказывай.  – Я не могу. – шипит от боли, когда Ян салфеткой проводит.  – Можешь, но не хочешь. Лень – враг твой. Ты же умный мальчик. – отшучивается он, дуя на кожу.  – Очень смешно.  – Смешно будет, когда расскажешь все. Я слушаю.  – Ты ведь не отстанешь, да? – отрицательное мычание. – Обманули меня.  – Кто посмел? На деньги?!  – Дослушай. Человек вел себя так, будто правда, – пауза. – Любит меня кароче, это не было напускным, не было притворством, я так думал, по крайней мере. Я и влюбился. А потом я услышал, что это все как раз таки наиграно. Мне больно, Чонин, очень. – слезы опять полились из глаз.  – Тише, тише, – он обнимает его, наклеив последний пластырь. – Смотри, ты теперь как новенький, – Джисон улыбается. – Но тот человек, это случайно не… – Ты его не знаешь.  –… не Минхо?        Повисла долгая пауза. Тишина уже начала шуметь, давить на уши. Теперь уже сердце предательски забилось громко и быстро.  – Минхо, я понял.  – Н-нет, нет, не он.  – Он, это и так понятно. Если он правда так сказал, я пойду и поговорю с ним. Это же глупости, он же… – Хватит, давай спать. – он отставляет аптечку на стол и залазит под одеяло.  – Спокойной ночи, – говорит Ян тихо. – Но не для кое-кого другого.        Но Хан уже этого не слышит.  ***       Стук в дверь. Минхо лежал на кровати один, ведь Чан сидел за компьютером в гостиной, и смотрел отрывки, что выложили фанаты с сегодняшнего мероприятия. Только один хэштег интересовал его. Только один человек. Что с ним случилось? Пришел, молча лег спать, даже не поговорить с ним. Но гость по другую сторону двери вывел из размышлений вновь.  – Входи.  – Хён, – строго проговорил Ян. – Вставай и иди со мной. Дурак ты.  – Почему ты так со мной разговариваешь? – Вставай и идем, потом извинюсь.        Пришлось подчиниться. Младший так просто не отстанет, но и без причины так серьезно он себя никогда не вел. Может, и у него что-то случилось? Но предчувствие было, что это связано с Ханом. Его сосед, ночью, с возмущением. Странно это.        Как же сильно разрывалось его сердце последние дни. Много работы, забот, а еще и эти мысли и эта радостная улыбка-сердечко перед глазами. Больно ему, больно и мне. Невозможно забить, выкинуть из головы, но как подойти? Всегда было весело, хорошо, Ли думал, что между ними царит любовь да благодать. Да, не озвучивал, да, боялся, да, не хотел рушить то, что имеет, своим вопросом. «Слушай, люблю тебя тут, но, боюсь, что ты видишь меня только как лучшего друга, да ты меня обнимаешь и много проводишь со мной время, но любишь ли ты меня тоже?» Он что, совсем дурак такое спрашивать? Обсуждали это еще перед дебютом: поддерживать идеальную репутацию, не рушить взаимоотношения. Это как два главных правила. А он собрался еще признаваться тут. А если не взаимно, как бы на него потом смотрел Хан? Отвращение, злость или… А третьего не дано, ни в чем он не был так неуверен, ничего он так сильно не боялся, как отказа. Да простят его все те, кто считает его уверенным в себе и бесстрашным. А что бы сказал Чан? Как бы он на него смотрел, представить страшно. Еще он тут со своими шутками и допросами. Тревожно. Да, они настолько близки, что доверяют друг другу все, но что, если это проверка, что, если он пытался убедиться, что Минхо понимает и помнит, что нельзя, под запретом, нужно быть аккуратнее. Вот и ляпнул, что в голову пришло. Фансервис, ага, с превеликим удовольствием он займется таким бредом.        Перед глазами оказалась другая комната и злое лицо Чонина.  – Молчи, ничего не говори.        Ян запустил его в комнату и усадил на свою кровать, снова жестом показывая «тихо». Младший подошел ближе к спящему Хану и потрепал по плечу слегка, проверяя, спит ли он.  – Я вижу, ты не спишь. – шепчет тот.  – Я не сплю, но пытаюсь, почему ты меня будишь? – Давай поговорим? – Я же тебе все рассказал, ты все знаешь.  – Я хочу поддержать тебя, выговорись. – на языке ощущался горький вкус предательства, но это ради всеобщего блага.  – Да что тут еще сказать, – Чонин присел на кровать так, чтобы Минхо, хоть они и были в темноте, точно не было видно за ним. – Тяжело, когда я вижу его, его улыбку, она мне сердце разбивает, понимаешь.        Минхо стало тяжело дышать. Что он успел натворить, что разбил Хану сердце. – Я пытаюсь забыть о чувствах к нему, но, как только вижу, сразу внутри все, как назло, теплеет. Люблю я, блять, его. А он Чану говорил, что не любит, что он просто играет на камеру и без. Мне так больно, я чуть не задохнулся, когда услышал это, понимаешь, Чонин, что мне делать, я не могу его видеть, потому что больно, но я хочу, потому что сука люблю заразу. – всхлипывает, на что Ян гладит его по голове, шепча что-то успокаивающее.  – Я понимаю, это тяжело, но вам нужно поговорить с этой «заразой». Иначе никак.  – Я не хочу выставлять себя глупым и наивным.  – А ты и не выставишь, – вновь по голове гладит. – Я принесу тебе воды.        Быстро встает, кидая взгляд на Минхо, мол, давай, действуй! За дверью скрывается, но что-то подсказывает, что он не вернется. А всхлипы продолжаются, сердце сдавливает от боли. Он слышал. Он слышал этот бред, это прикрытие для Чана. Какой же я правда дурак и зараза.  – Правда любишь меня? – низкий тихий голос летит в пустоту.  – Хах, – вырывается невольно. – Я правда схожу с ума, – Минхо решает молчать. – Да, люблю, я не могу это терпеть.  – Не терпи. – кровать продавливается слегка под весом чужого тела.  – Что? Погоди? Как ты тут? – подскакивает на месте Хан.  – Потом это обсудим. Считай, что я с небес свалился для тебя.  – Не смешно, что ты тут делаешь? Ты слышал? Боже, – хватается за голову. – Пристрелите меня.  – Не надо стрелять, – берет его руки, к своим щекам прислоняя. – Скажи мне сейчас это в лицо.  – Но я тебя не вижу почти.  – Скажи.  – Люблю тебя, Минхо. – слезы снова льются, портя картину перед глазами еще больше, страшно, что шутка, страшно, что сон.  – Я тебя тоже люблю, Джисон-и, всегда любил и буду любить. То, что ты слышал, не было правдой, Чан догадывался, а я, трус, боялся ему признаться, боялся, что разозлится. Прости меня, Хан-и.        Джисон, словно с цепи сорвался, бросается на Минхо и сжимает так, словно это первый и последний раз.  – Дурак. Тупица. Идиот. Ненавижу.  – Да, я такой. Но ты любишь меня.  – И ты тоже любишь. 

***

      Утром, если сказать, что у всех глаза были размером с планету и вот-вот могли вывалиться от удивления, то это не сказать ничего. Минхо выходит из комнаты Джисона. А Джисон, наконец, не выглядит как клубника, случайно раздавленная Хенджином, пока он делал оладья?  – Хёны придурки. – бубнит Чонин, за что ему прилетает подзатыльник от Чана.  – Язык.  Чонин этот язык и показывает, но перед старшим извиняется.  – Всем доброе утро, всех люблю, – подпрыгивает Хан, показывая сердечки, но видит Яна. – А ты, предатель! – А я что? Все лавры мне, я, между прочим, спаситель ваших задниц от агрессивного зверя. Как вам повезло, что я у вас такой умный и наблюдательный. – мечтательно закрывает глаза Чонин. – О чем вы вообще? – спрашивает Бан Чан, но остается без ответа. – Ладно, прощаю тебя, я в душ, потом выезжаем. – и радостно убегает. – Кто ему скажет, что сегодня расписания нет?  – Оставь парня, он счастлив. – смеется Минхо, на что Чанбин непонимающе оглядывается в сторону ванной.  – Люблю тебя! – кричит Джисон из-за двери.  – И я тебя, Хан-и. – и в комнате наступает тишина.  – Я знал! Ты мне врал, Минхо, как ты мог! – ругается лидер. – Третье правило команды: никогда не врать!        А они уже и не собираются врать, разве что, стэй пока об этом знать не нужно.