Shut Up My Moms Calling

Сынмин раньше чувствует прожигающий щеку взгляд, чем замечает Минхо в толпе. Афтепати после аукциона работ молодых художников, на котором Сынмин рассчитывал ухватить себе что-то дешевое и милое, чтобы занять пустующую стену в столовой зоне, проходит в здании бывшего заводского склада. Пестрые и общительные художники и кураторы ждут, когда диджей выключит хаус и перейдет на техно, сбиваются в группки и смело знакомят друг друга с дилерами, со степенными владельцами галерей и арт-пространств, которые одаривают каждого оценивающими взглядами, словно бы в моменте предсказывая будущее их карьер. Сынмин не берется поступать так же: ему все равно, сколько все эти ребята продержатся в фокусе тяжелого мира большого искусства. Его профессиональный интерес ― в актерах и телеведущих. Любительский ― в танцорах и артистах балета. Среди художников достаточно разве что выделить для себя фаворитов и сосредоточиться на них. Однако, уже который сезон подряд он не замечает в лайн-апах торгов никого, кто надолго зацепил бы его глаз. Может быть из-за того, что его голова все это время была занята одним-единственным именем. Он поворачивается к Минхо, дожевывая кусочек бри, и смотрит на того сверху вниз: бар и стол с закусками поставили на подиуме, к которому ведет лестница, устланная розовым текстилем с узорами аэрозольной краски. Гости толкаются на ней, боясь уронить свои тарелки с канапе странных комбинаций, но смиренно курсируют вверх-вниз за добавкой, приняв неудобство как часть концепции. Минхо пригласили, потому что он, в качестве шабашки, поставил сегмент шоу-программы, которая начнется вместе с рейвом. Организаторы две недели не могли объяснить ему, чего хотят добиться. Еще два месяца Минхо на редких репетициях мучился, работая с «зеленью», которая танцевала только гоу-гоу в клубе, принадлежащем другу креативного директора. Команде показалось, что они обойдутся дешевле какого-нибудь сформировавшегося коллектива и лучше зададут подходящее настроение. Если под подходящим настроением имелось в виду расхлябанное, ―  думал Минхо, глядя на их первый прогон, ― то задачу можно считать выполненной. Однако, «зелени» удалось скоординироваться к дедлайну и начать выдавать результат, который Минхо честно посчитал удовлетворительным. Посмотрев на публику, явно понимающую во многих искусствах, кроме танца (а еще больше понимающую в занюхивании в ближайшем толчке), он понял, что никто и не обратил бы внимания на негнущиеся колени, деревянные спины или неуправляемые руки. Перестарался, получается. Пожелав удачи своим танцорам, с которыми он чудом не испортил отношения, пока все сильнее портился сам, он пошаркал прямо в густую толпу, тут же схватив бутылку отвратительного, кислого сидра. Большая часть гостей, видимо, находится в том инфополе, где они с Сынмином почти не существуют, поэтому с Минхо легко заводят смолл-токи, выпивают, смеются на хорошей шутке, обмениваются контактами. Между моментом, когда он прощается со своими танцорами и моментом, когда его глаза вдруг находят Сынмина ― на возвышении, в косухе, с блестящими от шампанского глазами ― Минхо словно растворяется в потоке. Ему удается поймать ощущение, что он заслуживает быть здесь. Удается вернуть свою открытую часть, которая нравится людям. Сынмин ведь так и не разблокировал его. Сынмин вглядывается в его лицо. Минхо щурится, потому что видит хуже, и Сынмин сам не замечает, как расплывается в ухмылке: лицо Минхо выдает очаровательную гримасу, словно кошке в нос сунули цитрус. Кошка, должно быть, все еще очень зла на удар по чувству собственной исключительности. Сынмин отворачивается от него и подхватывает со стола новый бокал шампанского. Оно довольно банальное на вкус и сушит сильнее, чем следовало бы. Но все еще не так сильно, как жажда сделать хоть что-то в адрес Минхо, которая свербит каждый раз, когда Сынмин отвлекается от работы. ― Господин Ким! ― его окликает высокий девчачий голос. Су-А, его персональная менеджерша от аукционного дома, смотрит на него слегка виновато, когда он поворачивается к ней. Сынмин почему-то не видел ее весь день, хотя она обязана сопровождать его на торгах, и потому ее вид вызывает у него легкое раздражение. ― Ну хоть сейчас мы с вами совпали расписаниями, ― отвечает он, пряча ухмылку в бокале. ― Я уже передавала извинения через коллег, но я прошу прощения еще раз! ― Су-А кланяется и продолжает, согнув спину. ― Я надеялась, вам предоставили сегодня равноценную замену. Ее глаза взволнованно бегают, даже в поклоне он видит это в движении ее век и дрожи ее ресниц. ― Меня попыталась сопровождать госпожа Ким, но она как будто моих вкусов совсем не знает. Су-А выпрямляется от неожиданного комментария в адрес своей начальницы. ― Я бы лучше с вами это время потратил впустую. ― Сынмин снова отпивает шампанского. Он даже не врет. Су-А, будучи ему почти ровесницей, не только хорошо понимает, что ему нравится, но и знает, когда уйти в тень, а когда явиться снова и порадовать его списочком работ по ювелирно подобранной ставке. Она растерянно моргает, но затем находится: ― Я снова приношу свои извинения, господин Ким. ― Извинения приняты. Сынмин улыбается ей, ловя себя на желании посмотреть в ту сторону, где он в последний раз видел Минхо. Он хотел бы укорить себя за то, что продолжает думать о нем, даже когда его удачно отвлекли, но не может. В груди что-то тянет. Су-А улыбается в ответ и делает глубокий вдох для храбрости. ― На самом деле, господин Ким, я хотела бы вам кое-кого представить. ― Вы решили компенсировать то, что я сегодня ушел с пустыми руками? ― Не совсем. Я не уверена, что его работы подойдут к вам в интерьер, но… ― бормочет Су-А, шаря взглядом по толпе рядом. ― Чанбин-а! Сынмин косится туда, куда направлен ее голос. От группы альтернативно одетых девушек отделяется невысокий, но крепко сложенный молодой человек. Ровный луч софита, который настраивают перед рейвом, проходится по его лицу: горбатый нос, резкие глаза, небольшой, но пухлый рот. Сынмин допивает бокал и наполовину осушает еще один. Плавная и сладкая округлость хорошо накачанных бицепсов ― первое, что Сынмин замечает, когда «Чанбин-а», глядя ему в лицо, сгибает плечи в приветствии. ― Это Со Чанбин. ― По улыбке Су-А, по ее пьяноватому хлопку о его плечо ясно, что они друзья. ― Ким Сынмин. ― Сынмин протягивает руку, слегка кланяясь в ответ. Ладонь Со Чанбина оказывается сухой и теплой. Разум Сынмина мгновенно отбрасывает к невротическим, холодным пальцам Минхо. ― Очень приятно. ― По его уверенной улыбке Сынмин понимает, что он привык крутиться рядом с очень разными людьми. ― Чанбин занимается аудиальным искусством, ― поясняет Су-А. ― И пишет свою музыку. Я помню, что музыку вы тоже любите, поэтому решила вас друг другу представить. Сынмин кивает ей. ― А что вы исследуете в своей работе? ― спрашивает Сынмин, возвращая Чанбину внимательный взгляд. ― Ритмы и преобразование немузыкальных звуков в музыку, ― Чанбин отвечает с легкой улыбкой. Она контрастирует с привычным для молодых талантов стеснением. ― Пишете биты из звуков стройки? ― Улыбается Сынмин. Чанбину нравится шутка, и он издает мягкий смешок. ― Такое тоже было. Но сейчас у меня довольно специфические задачи. Сынмин вопросительно приподнимает брови. ― Новый проект. Я работаю со звуками съемок. ― Съемок? ― Да. Вспышки, затворы, осветительное оборудование. Записываю на площадках. ― Там как-то люди обычно шумят больше техники, ― замечает Су-А. ― Да, поэтому материала у меня не так много сейчас. С шоссе и супермаркетами было проще. ― В выражении Чанбина появляется неловкость. ― Можно вам как-нибудь на наших студиях сделать молчаливую площадку. По программе поддержки талантов. ― Предложение Сынмина вылетает так, словно у его слов нет цены. Чанбин удивленно моргает и тут же возражает: — Это совершенно необязательно, господин Ким. У меня полно друзей в фэшн… ― Но меньше друзей, которые снимают дорамы? — Это конечно да. ― Неловкость усиливается, но Чанбин быстро соображает достать визитку из кармана просторных карго. Принимая ее, Сынмин старается расположить свои пальцы как можно дальше от пальцев Чанбина. ― Благодарю вас, господин Ким. ― Чанбин кланяется, стараясь скрыть удивление от легкого разговора. Сынмину нравится его едва заметная впечатлительность. Он улыбается снова, кивает Чанбину. Су-А поднимает тост за знакомство. Сынмин чокается с ними, приканчивает свой бокал, подхватывает новый и кивает на прощание. ― Рад встрече, господин Ким, ― выпаливает Чанбин раньше, чем Су-А успевает собраться. ― Взаимно. ― Сынмин на мгновение останавливается на его глазах. Чанбин встречает его еще более прямым и твердым взглядом. ― Рады работать с вами, господин Ким! ― Находится Су-А и, сжав ладони внизу живота, отвешивает поклон. Сынмин кивает в ответ и ныряет прочь, пробираясь через толпу вниз по лестнице. Встав на твердый бетонный пол, он отхлебывает шампанского, надеясь, что стекло бокала вдруг окажется холодным. Холодным, как пальцы Минхо у его губ в зимний вечер, когда они застряли на безлюдной аллее парка Пукхансан, напившись финской водки и решив, что им обоим не помешает проветриться. Минхо плелся за ним из последних сил после семичасовой репетиции, и когда Сынмин подхватил его под локоть, чтоб сравнять темп, Минхо накрыл его ладонь своей. Сынмин вздрогнул и засмеялся. Минхо хотел убрать руку, но Сынмин остановился и поднес его ледяные пальцы к своим губам. Глаза Минхо блестели в свете фонарей. С чернильного неба рассыпались густой завесой мягкие хлопья снежинок. Губы Минхо слегка потрескались от обезвоживания, но их мягкая, едва припухлая форма притягивала губы Сынмина. Он поцеловал Минхо, сжимая его ледяные пальцы в своих. Поцелуй был сухим, но цепким. Усталый, но страстный выдох Минхо ему в щеку заставил сердце Сынмина вздрогнуть. Он отстранился, глядя Минхо в глаза, и ему показалось, что то расстояние, которое они прошли вдвоем от ворот парка, можно было бы удвоить и утроить ― дойти до вершины горы в начинающемся буране. Сынмин выдохнул теплотой на его руки, сжал его пальцы плотнее и мягко их размял. Важней всего было то, что Минхо уже дошел с ним сюда. И если бы Сынмин потащил его дальше, он последовал бы. Сынмин отпустил водителя, поэтому, выйдя из парка, они ждали такси так долго, что у них едва шевелились рты и начинали болеть уши. Минхо плотнее прижимал капюшон своей худи к голове, Сынмин прижимал свои руки к его, но минус на минус особого плюса не давал. Они посмеивались, звонко топали, прижимались плотнее, суя ладони друг другу в карманы пальто. Лапали друг друга ледяными пальцами, соревнуясь, кто подберется сквозь слои ткани ближе к коже. Пока такси петляло по улицам, буран разошелся так, что в подъезд к Сынмину они вбежали с белым пологом на волосах. Водка, казалось, испарилась вместе с холодной дрожью, но, когда они наконец ввалились в квартиру Сынмина и сбросили с себя пропитанную морозом одежду, она снова закипела в крови. Снег бил шорохами в окна, скрывая от глаз Сеул за стеклом. Через завесу едва пробивалось освещение на соседних корпусах жилого комплекса. Даже в изоляции чувствовалось, что город вокруг словно бы ушел в спящий режим, придавленный свежими сугробами. Они целовались, сидя на ковре посреди гостиной ― согретые ужином, который оставила домработница, распаренные от близости. Сынмин снова взял Минхо за руку ― и снова усмехнулся, вопросительно глядя на него. «Э-это… нервное,» ― Минхо растопырил пальцы и встряхнул кистью, но Сынмин подхватил его за запястье. «Ничего. Согреем,» ― прошептал Сынмин, раскрывая его ладонь и снова обдавая ее горячим дыханием. Найти Минхо в огромном помещении ему оказывается так же легко, как собаке найти угощение по запаху. Он тащится в сторону Минхо, даже не успевая себя одернуть. Толпа вокруг Сынмина густеет: люди спускаются с бара, к кому-то приезжают +1, а к кому-то ― не заявленные в списках друзья. Тела едва ощутимо отираются о него, готовясь танцевать, обдавая теплом, запахами одежды, сигарет и парфюма. Свет гаснет и вспыхивает снова, разражаясь мерцанием с экрана за диджейской стойкой. Сет стартует без вступления. Гости визжат, и движение вокруг Сынмина становится резче вместе с набирающими обороты ударами бочки. Он наблюдает через мельтешащие лица за тем, как Минхо подхватывает пивную бутылку из руки парня-иностранца, который умудрился протащить пять штук открытыми с подиума на всю компанию, собравшуюся в кружок. Стробоскопы скачут по потолку, а затем сползают по стенам к толпе. В момент, когда они достигают лиц, освещение переходит на долгие несколько секунд перед дропом в стабильный, белый свет. Минхо отворачивается от знакомых и обнаруживает Сынмина. Сынмин шагает вперед, проталкиваясь через людей. Они едва успевают притормозить, чтоб не столкнуться грудью, но толпа все равно притирает их ближе и ближе друг к другу. Сначала кожей курток, затем тканью брюк и носками ботинок. Сынмин медленно оглядывает лицо Минхо, и ему не нужно даже хорошее освещение: в неровной пляске прожекторов его память восполняет каждую скрытую тенями деталь. Минхо медленно поднимает свою пивную бутылку на уровень их лиц и, призывно вздернув бровями, наклоняет ее к бокалу Сынмина. Звона стекла не слышно за музыкой, легкая вибрация от столкновения растворяется в вибрации бита. Музыка словно стекает по глотке Сынмина вместе с шампанским ― жгуче и тягуче, хотя Сынмин никогда не любил техно. Минхо пританцовывает, создавая телом легкие волны, и руки Сынмина тут же начинают зудеть. Им хочется схватить его за талию, хочется врезаться в знакомые отрезки: податливая кожа поясницы, ощутимый перепад из-под ребер к животу, сухой и гладкий пресс. В теле Минхо твердость от трудов не обретает плавной и сладкой округлости. Минхо любит кошек, но Сынмину хочется сравнить его с грейхаундом. Сынмин допивает свой бокал и, глядя Минхо в глаза, выхватывает его пиво. Минхо внимательно смотрит на него, приблизившись к самому лицу, когда он опрокидывает бутылку. Всосав ее до половины, Сынмин приставляет горлышко ко рту Минхо. Тот покорно запрокидывает голову и глотает. Глядя на его губы, нежно приложенные к бутылке, на его дергающийся кадык, Сынмин позволяет себе прочувствовать его тело. То, как твердая и острая линия ноги Минхо уже задвинута между его, отираясь о самые мягкие точки. То, как их торсы соприкасаются через одежду, и мышцы напрягаются, будто от электрического импульса. Ближе, чем следовало бы, но все еще недостаточно ― и, хватая Минхо пятерней за правую сторону головы, он чувствует сосущую неудовлетворенность. Ему хочется назвать Минхо сволочью. Хочется поугорать над его покорнностью. Хочется напомнить Минхо, что тот видел фото чужих рук в сторис, но все равно подскочил в тот же миг, как Сынмин появился с ним на одной высоте. Но Сынмину мешает музыка. Мешает пляшущая толпа вокруг, которая будет становиться только потнее, громче, угашеннее, невыносимее. Мешает туман шампанского. Мешает, что он сам спустился на эту высоту. Его рука лежит на талии Минхо твердо и нежно, когда он кивает в сторону, предлагая уйти. Минхо разворачивается и тащит его через людей. Шампанское глушит остроту чужих локтей, плеч, и ног, на которые Сынмин пытается не наступать. Разогретая рука Минхо твердо тянет его вперед ― прочь от людей, в освещенные синевато-белыми лампами коридоры. Некогда они были частью склада, но после перехода в собственность компании, которая сделала склад общественным пространством, стали буфером между концептуальными зонами. Сынмин и Минхо тянутся вперед под агрессивным, депрессивным светом, минуют длинную очередь из девушек, минуют чью-то ссору, минуют мужчин в возрасте, которые сыто смеются, обмениваясь визитками. В конце коридора, прямо перед поворотом, который уводит в закрытые для посетителей помещения, Минхо распахивает дверь. За ней ― туалет, куда никто еще не додумался дойти, застряв в очереди у точки ближе к танцполу. Они вваливаются внутрь. Затвора на главной двери нет, но на это ни один из них не обращает внимания. Минхо хватает Сынмина за грудки, сурово выдыхая ему в лицо. Сынмин хватает Минхо за челюсть и выжидает, когда тот сообразит, кому из них двоих реально стоит злиться. Глаза Минхо начинают бегать, и спустя мгновение он действительно отступает, но, когда он открывает рот, его тон ничем не выражает смущения. ― Ты… ― цедит он сквозь зубы, вытянув напряженную ладонь, будто вот-вот схватит Сынмина снова. ― Я. ― Сынмин вызывающе кивает, вздернув бровями. ― Как ты, блядь, можешь… Минхо почти рычит, обрывая свою реплику. Сынмин выжидающе смотрит ему в лицо: ему интересно наблюдать, как Минхо вертится ужом, прекрасно понимая, что не имеет права предъявлять Сынмину претензии, даже если ему свербит. Сынмин качает головой и усмехается, прикрыв глаза. Внутри него разверзается черная дыра, из которой воет жарким, удушливым ветром. ― Минхо. ― Ты уже нашел… ― На колени, Минхо. Минхо растерянно моргает, но лишь пару секунд. Слово «замену» остается висеть в воздухе грузом. Минхо отметает его, опускается на пол, кладя руки Сынмину на бедра, и поднимает взгляд вверх. Сынмин вглядывается в его огромные, влажные глаза. Эти глаза были его любимой картинкой, вне зависимости от того, чем они с Минхо занимались. В этих глазах сохранялась дребезжащая трогательность, от которой Сынмина пробирало до костей. И пусть Сынмина подташнивает от этого, но и сейчас он по-прежнему видит эту трогательность, словно бы между ними с Минхо ничего не поменялось. Минхо подтягивает его к себе, расстегивает его ширинку. Сынмин легко делает шаг вперед и подхватывает Минхо за затылок. Когда Минхо достает его член из трусов, Сынмин делает привычный, глубокий вдох, погружаясь в предвкушение. Минхо хватается за него руками, надрачивая устойчивым темпом, сжимая смоченные собственными слюнями ладони так, чтобы Сынмину было тесно и уютно ― любимая комбинация. Сынмин сосредотачивается на движении его рук. Когда Минхо доводит его член до твердости, Сынмин молча входит в его рот на всю длину, держа Минхо за затылок жесткими пальцами. Минхо сглатывает тренированный рвотный рефлекс, не опуская глаз. Ему неудобно разглядеть выражение на лице Сынмина, но ему достаточно чувствовать динамику движений, достаточно, чтобы Сынмин получал удовольствие от губ, растянутых вокруг его длины, от блеска взгляда. Сынмин делает первый, издевательски-пробный толчок. Член входит в рот Минхо медленно и гладко, Сынмин глубоко выдыхает, словно бы задумавшись о чем-то постороннем, его пальцы безотчетно перебирают пряди на затылке Минхо. На деле же внутри него все занято щемящим дежавю. Они как-то уже занимались сексом в туалете клуба, в начале отношений. Минхо выглядел гораздо свежее и счастливее. Сынмин чувствовал себя гораздо свежее и счастливее. Освещение в заведении было гораздо менее агрессивным, по углам были установлены диспенсеры, распылявшие реплику «Табака и ванили» Tom Ford. Клуб был дороже, на танцполе играли любимые хип-хоп и айренби-исполнители Сынмина. То, что они испытывали друг с другом тогда, было новым. Теперь же Минхо знает все о том, что нравится Сынмину. Сынмин знает, что нравится Минхо. А еще Сынмин теперь знает его самую отвратительную сторону. Сынмин ускоряется. Входит в рот Минхо неаккуратными рывками. Его дыхание тяжелеет, руки жестче сжимают голову Минхо, держа его на месте. Удовольствие то накатывает, то отступает, но Сынмин не хочет останавливаться. Минхо закрывает глаза. Кафель прожигает его холодом. Острая боль от твердой поверхности простреливает коленные чашечки. Минхо едва успевает ухватывать рваные вдохи через нос. Его голова плывет. В какой-то момент Минхо вцепляется в бедра замедлившегося Сынмина, чтоб не начать крениться вбок. Мускусный запах влажной плоти въедается ему в нос, то и дело упирающийся в лобковые волосы. Сынмин входит, проскальзывая головкой в горло ― и Минхо пытается насадиться еще глубже, вжимаясь носом в его пах, расширяя раскрытые губы под мелкий клекот сокращений глотки. Минхо сжимает свой член через ткань джинсов, выдавливая ноющую боль. По его бедрам проходятся мурашки, словно отрава, смешиваясь с удушающим желанием. Минхо хочется сделать так, чтобы Сынмин задержался. Он чувствует себя жалким, склизким. Это чувство стекает вниз по его пищеводу и копится осадком на дне желудка. Ему хочется влепить себе пощечину ― и Минхо отцепляет задеревеневшие пальцы от бедра Сынмина. Тот опережает: вытаскивает член и запрокидывает голову Минхо на себя, удерживая за подбородок. Замирает, глядя на его раскрытый рот, на мягкие, припухшие губы, на подтеки теней в уголках закрытых глаз, на занесенную руку и на руку, сжимающую ширинку. Минхо вслушивается в его тяжелое дыхание в давящей, горячей тишине, оставшейся после хлюпанья и шлепков мошонки о его подбородок. ― Смотри на меня. Минхо распахивает глаза. Сынмин поджимает губы, силясь отдышаться. Сквозь его нечитаемое выражение лица вдруг проскальзывает столь ядовитая гримаса, что в глазах Минхо проскальзывает испуг. Сынмин въедается своим взглядом в его, и Минхо окатывает волна замирания, кукольной податливости, уносящей его в пустоту, где нет ничего, кроме желания скорее сообщить Сынмину свою покорность. Сынмин хватает его за руку, вздергивает наверх ― тихий вскрик Минхо от боли в ногах звякает по стенам, ― и утаскивает в кабинку, впечатывая спиной в перегородку. Их лица сравниваются. Минхо хватает воздух ртом и едва не сползает вниз, но Сынмин прижимается к нему торсом, прижимает его к себе, обхватив за талию, фиксирует его рукой на челюсти и бедром между расставленных ног, на которое Минхо обмякает своим весом. Они смотрят друг другу в глаза ― и Сынмин впивается в его рот, прорезая поцелуй зубами. Минхо стонет через нос высоким, дрожащим звуком, и обхватывает лицо Сынмина ладонями, без слов умоляя целовать его подольше, подольше вжимать его в себя властной рукой. Сынмин дергает его ширинку. Та не поддается, надавливая железом молнии на разгоряченный член, из Минхо вырывается тихое «ай!». Рука Сынмина медленно повисает, словно извиняется за дискомфорт. Они не замечают, как поцелуй перетекает в нежность, замедляется, зависает, будто набухший гранатовый плод на тонкой ветке. Сынмин сдается. Воздух вокруг них словно оседает, в нем прекращает гудеть грозящее ужалить Минхо электричество. Сынмин спускается влажными поцелуями вниз, от его щеки, к углу челюсти, на шею, аккуратно расстегивает его джинсы и прижимает их члены друг к другу. Минхо не сдерживает облегченного скулежа. Сынмин отрывается от него, поднимает глаза, и Минхо на мгновение ― прежде чем Сынмин останавливает взгляд на его ― улавливает в них сожаление. Он догадывается, это сожаление по отношению к себе самому. Сынмин проводит языком по ладони и поворачивает ее к Минхо с безмолвным приказом. Тот врезается в нее, будто целует взасос, заставляя свой пересохший рот наполниться слюной. Сынмин наблюдает за ним, как прикованный: за скольжением его губ, за языком, извивающимся по коже, за тем, как широко он раскрывает рот ― и отдергивает руку лишь тогда, когда Минхо пытается заглотить его пальцы. Он обхватывает себя и Минхо влажной ладонью, тихий стон Минхо будто гладит его против шерсти. Он двигает рукой жестко и ритмично Минхо выдыхает тонкие, легкие звуки, запрокидывает голову. Его руки то вцепляются Сынмину в плечи, то обхватывают его шею ладонями. Глаза Сынмина никак не покинут его лицо. Минхо так красив, что у Сынмина до тошноты горит сердце. Он утыкается в шею Минхо, закрывая глаза, тонет в резком запахе парфюма. Проваливается, чувствуя, как Минхо обнимает его за шею, прижимая ближе, цепляясь пальцами за волосы на затылке, целуя его в мокрый висок, в скулу. Они стоят у раковин, зарываясь в теплую воду в попытках смыть с себя густую сексуальную вонь, привести волосы и косметику в такой вид, чтоб не сильно отличаться от остальных пьяных и перевозбужденных гостей. Сынмин почти тянется глянуть на свои эппл-воч, чтобы понять, сколько времени прошло, но в итоге плюет на это. Его разум плавает в жиже между отвращением к себе и сахарной послеоргазменной леностью. Он плюет и на то, чтоб заставлять себя не смотреть на Минхо. Минхо слегка пошатывает, он пялится на себя в зеркале расфокусированным взглядом, будто пережрал виски с колой и вот-вот пойдет блевать. Но что-то в Сынмине, в пространстве от его груди до самого желудка, все еще заходится восторгом, душит нежностью. Минхо замирает, поймав его взгляд. Его ладони застревают, не дойдя до почти приглаженных волос, губы приоткрыты, ресницы вопросительно хлопают. Сынмин упирается руками о борт отделанной кафелем столешницы и склоняет голову влево, глядя на него так, будто ожидает от Минхо ответа на только что заданный вопрос. Минхо поворачивается к нему, осторожно протягивая руку к его волосам. Проводит по уложенным прядям лишь подушечками, чтоб не разрушить гладких линий. ― Сынмин-а. ― Его шепот врезается в уши лезвием. Сынмин обнаруживает себя в пустом коридоре, подспудно удивленный, что не наткнулся ни на кого постороннего, когда хлопнул дверью туалета, вылетев наружу. Выйдя с вечеринки на прохладный ночной воздух, он скрывается в тени за углом. Переулок у склада полон людей, но на Сынмина никто не обращает внимания. Он не курит, поэтому с ним нет повода заговорить. Все вокруг горчит сигаретным дымом и душит сладостью «парилок». Голоса гудят, но Сынмин даже не прислушивается. Ему хочется еще накатить, но в приложении такси он ставит свой домашний адрес. Ему больше ничего не нужно, кроме того, что уже произошло. Ничего не нужно, кроме собственной постели, хоть она сегодня будет особенно пуста. Он разблокирует Минхо, но не оставляет ему сообщений. Несколько дней спустя Сынмин замирает с вилкой над фузилли с лососем. На его лице лежит теплый оранжевый свет от напольной ленты в зоне столовой; гостиная родительского дома слева от него размыта тенями. Тьму, которая сочится к нему из коридора, ведущего к двери в гараж, вдруг взрывает свет автоматической лампы. Внутри него все опускается от омерзения. Он буравит взглядом яркий прямоугольник: белый кусок стены, поодаль серебристый узор на двери длинного встроенного шкафа, поворот к гостевой ванной. Ничего не происходит. Лампа погасает. Сенсор сработал случайно. Сынмин дергает челюстью и еще некоторое время смотрит в ту же точку. Жидкие тени из гостиной снова тянутся к нему. В этом доме давно уже тихо, но свое бесповоротное одиночество в нем Сынмин ощущает впервые. Оно вползает плечам вверх, к голове, чтобы зажать ее легонько прохладными тисками. Ощущение пространства проясняется. Сынмин чувствует все расстояния: от стены до стены, от своей детской спальни до гостевой ванной, куда втихую бегал умываться, когда возвращался домой пьяный на каникулах в старшей школе, от себя до стеклянных дверей выхода на лужайку, в тяжелую тихую ночь. Пространство вырастает вокруг него, цепляется за одежду нитями. Нити объединяют пространство с детством Сынмина, с его юностью, с его первой любовью к мальчику из гольф-клуба, куда отец таскал всю семью на выходные, с его часами после школы, проведенными в наушниках под Oasis, с его матерью и ее бессонными ночами, с отцом и его властной рукой, со старшей сестрой ― и всем, что из-за нее произошло. Сынмину вспоминается лицо сестры в последний раз, когда он ее видел. Он хмыкает в тарелку. Он жалеет о предательстве Минхо. Но не о ней. Однажды вечером входная дверь громыхнула. Тот же самый датчик сработал на движение. Отец лежал с бокалом французского коньяка в кресле у камина, мать готовилась ко сну на втором этаже, Сынмин ― тогда еще только поступивший в десятый класс ― сидел за этим же обеденным столом, погруженный в спор с одноклассником по переписке. Сестра вылетела из прямоугольника коридора ― маленькая фигурка в рамке желтого света. Никто даже не шевельнулся от звука ее каблуков, хотя тот резанул по ушам, когда она, не сняв туфли, пробежала в дом. «Папа!!!» ― Ее вой прозвенел по панорамному остеклению и отрикошетил от угла лестничной площадки. Сынмин, с недовольным лицом, заблокировал телефон и проследил за ее бегом. Ее руки исходили тремором. Она держала пальцами правое запястье, словно то было смертельно раненым зверьком. Ее слегка шатало из стороны в сторону, но она старалась не сойти со своей траектории ― в сторону отца. Отец отставил бокал на журнальный столик, схватился за книгу, которая весь последний час лежала раскрытой корешком вверх на его колене, но даже не успел ее убрать. «Папа!» ― Было что-то ненормальное в том, как она неслась к нему, в ее жалостливом визге. Их с Сынмином растили не так. Отец выпрямился, обращая к ней хмурое, осоловевшее лицо. «Папа, я…» ― Она схватилась руками за высокую спинку кресла, затем согнулась, опираясь на журнальный столик, но смогла выпрямиться снова. «Папа, я-я…» ― Она словно не могла вдохнуть, глядя на отца огромными, рыбьими глазами. «Да говори же ты!» ― прорычал отец сквозь зубы. Мать в халате и ночной рубашке возникла наверху лестницы. «Я-я…» «Ну!» «Я с-сбила человека,» ― пропищала она. В повисшей паузе лицо матери поползло вниз, ноздри отца расширились, а глаза Сынмина сощурились. «Н-но не насмерть! Он жив, я просто… Он так неудачно… Я поворачивала между улиц…» ― затараторила сестра, пытаясь сгладить удар от новости. Отец молчал. «Да ты не понимаешь!» ― она вдруг завизжала, все еще избегая глаз отца, но направляя голос ему в лицо. ― «Эта сволочь! Этот бомж сраный! Он сам виноват! Он сам мне под колеса…» Отец ухнул книгой об пол. Сестра заткнулась и задрожала мельче. Сынмин дернулся, не понимая, куда себя деть. Мать сделала несколько бесшумных шагов вниз. «Папа, ты не понимаешь! Он сам, он сам, я просто поворачивала…» «Где этот человек?!» ― закричал отец, опираясь на подлокотники, чтобы подняться с кресла. «Я вызвала е-ему с-скорую… Они должны были его найти…» ― Сестра осела на пол, поясницей опершись на журнальный столик, и сжалась, продолжая баюкать запястье. «Где! Этот человек?!» ― Отец встал над ней, тяжело дыша жарким коньячным духом. «Я-я не знаю!» ― взвизгнула она. ― «Ну может уже сдох! И сдох! И что с того?!» Снова повисла пауза. Мать уже почти дошла до первого этажа. Глаза Сынмина, наоборот, округлились. «И что с того?!» ― взревел отец. ― «А что ты будешь делать, если он на тебя заявит, идиотка? Или семья его?» Сестра встрепенулась и наконец осмелилась поднять на него глаза, но ее взгляд оставался стеклянным. «Но меня же не найдут?» ― пролепетала она, а затем придвинулась к отцовским ногам. ― «Папа, там, наверно, даже камер не было, он, он не сможет ничего доказать, это фигня все вообще будет…» «Фигня тебе будет?» ― прорычал отец. ― «“Фигня” тебе будет, когда ты протрезвеешь, сука.» Он схватил сестру за руки и потянул ее вверх. Она выросла выше него, а он уже понемногу усыхал, потому их фигуры выглядели гротескно, как два сцепившихся дерева, подсвеченные камином и торшерами. Сынмин замер. Сестра поднялась, словно закостеневшая, снова пряча глаза. Ей пришлось сгорбиться, чтобы он мог держать ее. Отец потащил ее в гостевую ванную. «Сынмин-а,» ― позвала мать, о которой он и забыл, наблюдая за тем, как отец скалится от натуги и гнева, а сестра волочит ноги по полу, тихонько вскрикивая. Сынмин повернулся было к матери, но тут же вернулся взглядом обратно к отцу и сестре. «Сынмин-а, иди к себе,» ― ее голос был плавным и негромким, даже перед сыном она старалась держать лицо. ― «Тебе завтра на курсы.» Сынмин вздернул бровью. Чем меньше оставалось до его официального совершеннолетия, тем меньше он поддавался подобным просьбам. И тем четче ощущал глубоко внутри решимость разобраться с ситуацией раз и навсегда. В сестре что-то окончательно сломалось, когда ему было 10, а ей 16. К тому моменту он был привычен к гостям и к пьющим взрослым. Но однажды, когда его давно уже уложили, а гости только разъехались, он проснулся от жажды, вышел в коридор, чтобы спуститься на кухню и наткнулся на сестру, бесшумно закрывавшую дверь в отцовский кабинет ― с бутылкой бренди в руке. Сынмин замер, пялясь на нее большими, растерянными глазами. Сестра повернулась, чтобы уйти, и обнаружила его. Она резко втянула воздух носом, сжала рот и вздрогнула всем телом, прижав бутылку к груди, но как только испуг спал, и она поняла, что в коридоре нет никого, кроме брата, на ее лицо вылезла странная, лихорадочная улыбка. Она приложилась к бутылке, глядя на Сынмина смеющимся взглядом. Не смогла удержаться от того, чтобы скорчить гримасу, когда бренди ее обжог, но затем прошествовала мимо Сынмина с гордо поднятой головой и небрежно потрепала его по волосам, чего не делала никогда. Вспоминая этот момент потом, Сынмин понимал, что тогда она чувствовала себя очень взрослой и способной контролировать все, что делает. Сам же он в ту ночь долго не мог уснуть. Его трепало новое чувство неправильности, омерзительности. Самодовольное лицо сестры стояло перед глазами, как маска. Ее образ прилежной ученицы и титульного ребенка семьи, который должен был возглавить бизнес, расплывался кусками, как вонючее варево. Из-за ее бесконечной загруженности, безразличия и разницы в возрасте Сынмин так никогда и не смог узнать ее настоящую до. Но баланс уравнялся, так как после он жалел, что знает ее вовсе. Родители никогда не обсуждали с ним с чего все началось, поэтому Сынмину пришлось собирать фрагменты картины по фону собственных детских воспоминаний, по ее вещам, от которых он очистил дом, по редкой информации, которая соскальзывала с губ тетушек в его присутствии. В семейной иерархии Сынмину отводилась роль нежного и умного младшего, с которой он не был согласен, но он принял ее и играл, пока не понял, что пора становиться самим собой. От него не ожидалось ничего, кроме прилежания и сохранения доброго имени, тогда как от сестры ожидалось, что она понесет на себе основную нагрузку семейного бренда, не терпя поражений в других сферах жизни. Верховая езда, иностранные языки, престижные хагвоны ― в сестру вкладывались соразмерно требованиям, и она окупала вложения. Пока она была единственным ребенком, родители хвастались ее успехами перед коллегами и знакомыми, описывали ее недетскую тягу к учебе и серьезность в поведении. Люди косили на девочку не всегда добрым глазом, то ли завидуя, то ли просто устав слушать, что у этой семьи растет будущая звезда. А потом мать забеременела Сынмином. Весь особняк Ким стоял на ушах, родственники названивали с поздравлениями из разных часовых поясов, мать с отцом ходили с выражениями блаженства на лицах. По словам двоюродной тети Сынмина, которая пересказывала историю от разочарованной матери, сестра только один раз буркнула: «Поздравляю вас» официальным языком и заперлась у себя в комнате. Ни подарки, ни уговоры не помогали родителям достучаться до нее и объяснить, что появление брата не означает, что она теперь ненужный ребенок. Она словно застегнула изнутри молнию на спальном мешке. Когда маленький Сынмин впервые поссорился с ней, не поделив свежую маракуйю, мать вспомнила, как она привела сестру к его кроватке в роддоме и сказала ей: «Посмотри на него. Разве этот чудесный малыш может что-то у тебя отнять?». После этого сестра оттаяла. От рассказа об этом успокоился и Сынмин. Сестра продолжила радовать родителей, почти не бывая дома. И пусть дружбы между ней и Сынмином не вышло, они не враждовали ― этого для семьи было достаточно. Спокойствию, правда, все равно не суждено было вернуться. Сынмин помнил, как его впервые разбудили ее крики в 6:30 утра. В подростковом возрасте ее периоды продуктивности стали короче, а истерики с мантрой «Я не хочу, я никуда не пойду, я не буду этого делать» случались все чаще. Особенно перед школой: по утрам она шаталась от ванной до столовой опухшая и вялая, как цветок, который перепитался водой, не видя перед собой ничего и вырубаясь над завтраком. Родители отступили, надеясь, что она снова образумится сама, как в детстве. Условились с ней, что важнее всего учиться, а вне классов она может выбирать, как ей проводить время. После этого ей долго сходили с рук безделие и ранние интрижки, которые вылезли, когда мать однажды разблокировала ее телефон и обнаружила, что сестра слала нюдсы мальчикам на год старше. Когда вскрылось, что она половину семестра не делала домашних, отец договорился в школе, чтоб создать впечатление, что это не так. Она врала о том, что уезжала на тренировки или на учебу, сливая время по компьютерным клубам, где никто не обращал на нее внимания, и по подвальным кабакам, где никто не обращал внимания на возраст посетительниц. Пока однажды ее не выследила охрана отца. Ее демонстративные скандалы и наплевательство на приличия доконали даже школьных учителей, которые старались не идти на конфронтацию с родителями своих учеников из-за разницы в социальном положении. Отец с матерью гордились самопровозглашенной позицией прогрессивной, интеллигентной семьи, которая влияла на культуру Южной Кореи через медиа, и физическое насилие они считали ниже своего достоинства. Так что сестра вместо порки отправилась по лучшим психиатрам, доступным в Сеуле. Психиатры списывали все на лень, гормоны, подростковую гиперсексуальность, но мать настаивала ― и сестре выдали рецепты на «Золофт» и «Зопиклон». Чтобы настроение было получше, а сон покрепче. Много лет спустя, получив доступ к ее медицинской истории, Сынмин узнал, что назначение не корректировалось ни разу. В его взрослой голове сложилось дважды два: никто не понял, что препараты не подошли, потому что сначала они дали затормаживающий эффект, из-за которого сестра стала покладистее и позитивнее, а потом, когда она начала продавать таблетки своим одноклассникам и смешивать их с отцовским алкоголем, было уже поздно. Наркотики стали лишь вопросом времени. Сынмин вновь просыпался по ночам из-за ругани. Сестра обвиняла родителей в том, что те недостаточно о ней заботились, требовала позволить ей жить отдельно в Сеуле, затем перешла на мелкое воровство, когда у нее отняли банковскую карту. В том числе и у Сынмина: она таскала надаренные на праздники деньги из его детской копилки в виде толстого мопса. Сынмин никогда не рассказывал матери, что он видел, как та впервые пошла против своих принципов, как одной ясной октябрьской ночью она таскала угашенную сестру за волосы у крыльца и причитала: «Я думала, я ращу умную девочку. Я думала, ты умная девочка. Я думала, ты сама все поймешь». Сестре исполнилось 20 ― стало ясно, что она не вытянет учебу в Стэнфорде. Родители заметались в выборе стратегий, которые помогли бы сгладить ее пребывание в рехабе и пережить ее провал в глазах медиа, но уже в тот момент Сынмин понимал, что больше не может выносить всего, что происходит из-за нее в доме. Он влюбился в Минхо в момент, когда едва высохли чернила, которыми в этой истории была поставлена жирная точка. У него не было плана, который он носил в себе много лет, а поначалу не было и понимания, что можно сделать. Он по-детски предлагал родителям просто разрешить сестре жить, где она хочет, но те обрубали обсуждения. Сынмину казалось, они особо не вели их даже друг с другом ― между ними установилось вечное полу молчание. Повзрослев, он представлял себе как они готовились ко сну: мать наносит анти-эйдж крем у трюмо, отец складывает запонки в выдвижной ящичек в гардеробе ― и ни один из них, каждый день, не раскрывал рта, чтобы не облить другого обвинениями и не признаться в собственном бессилии. В какой-то момент он пытался даже сблизиться с сестрой. Убеждал себя, что хочет ее понять. Однако то ли она быстро почуяла натужность его дружелюбия, то ли они были настолько разными, что ни при каких условиях не могли бы быть друзьями, но она лишь поглядывала на него с удивлением, пока однажды не сказала: «Сынмин-а, тебе, что, поговорить не с кем?». Из первого рехаба сестра вернулась посвежевшей, но все такой же мрачной. Сынмин подслушивал под дверью кабинета, как старший санитар, который сопровождал ее вместе с охраной, докладывал: медикаментозная часть лечения отработала успешно, но к психотерапии сестра оказалась безучастна. Рекомендовалось подобрать для нее специалиста в Сеуле, чтобы закрепить результат и возможно выйти в долгосрочную ремиссию. В отсутствие сестры в доме стояла головокружительно легкая тишина. По вечерам Сынмин по привычке запирал дверь в свою комнату, но спокойно спал ночами, ясно мыслил в школе и возвращался с занятий, не терзаясь тревогой. Родители по-прежнему оставались закрытыми, но иногда ему казалось, что они улыбаются чуть-чуть чаще. Сынмин открыл для себя новую, более понятную жизнь, и за несколько месяцев в нем отточилось желание схватиться за нее и не отпускать. Поэтому, когда персонал покинул отцовский кабинет, Сынмин ступил внутрь, рассчитывая, что теперь, в своем состоянии более взрослого и спокойного сына, он сможет говорить на равных. «Сынмин-а, если ты что-то хотел узнать, давай потом,» ― проскрипел отец, бросая гневный взгляд на квелую сестру. «Отец, я хотел бы тоже поговорить…» «О чем?» ― удивленный взгляд отца остановился на нем. «О том… О том, что нам делать дальше.» «Сынмин-а, ты еще мал для этого. Не переживай,» ― отец указал ладонью на выход. ― «Мы разберемся.» Сынмину показалось, что он стоял в ступоре еще с добрых полминуты, хотя на самом деле ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы вшитая в тело привычка слушаться возобладала над его стремлениями и сдвинула его ноги раньше, чем ум это понял. Он вышел в коридор, тихо закрыв за собой дверь, скрылся в своей спальне и не выходил весь вечер. Никто не заметил. Сынмин ставит тарелку в посудомойку. Его слегка мутит, и ему хочется спросить, не пересолила ли госпожа Ан блюдо, но он быстро понимает, что рука человека, который работал в этом доме так же долго, как он живет, вряд ли вдруг дрогнет над знакомым рецептом. Он стал просить готовить фузилли после каникул в Италии, когда ему было шесть. Отец с матерью тогда решили отметить годовщину свадьбы в Ницце ― там же, куда приезжали в свой медовый месяц. Сынмин мало что запомнил из той поездки, кроме теплой и голубой морской воды, кипяченого воздуха, блеска солнца, прорезающего металл по контурам дорогих автомобилей, и ― фузилли, из небольшого семейного ресторана у пляжа, где тарелки им подавал лысый пузатый дядька. По фото, которыми были увешаны стены, можно было отследить его взросление от статного и кудрявого юнца. Присутствия сестры Сынмин в той поездке почти не ощущал. Она прилежно моталась вместе со всеми по достопримечательностям, почти не жаловалась ни на жару, ни на скуку, но, в отличие от маленького Сынмина, уже не брала родителей за руки и неохотно вставала рядом для фото. Иногда ее изолировали учебники, с которыми она нянчилась даже на пляже. Вспоминая об Италии, Сынмин тут же думает о матери. Они не говорили уже две недели. У нее в Ницце где-то семь утра, и даже зная, что к старости люди меньше спят, Сынмин не станет ей звонить. Сынмину было 14, когда сестра вернулась из своего первого рехаба. Затем, ему было 25, когда он запер ее в психиатрической лечебнице пожизненно. «Ну да, это он же все и организовал, чтоб от нее избавиться. Там психиатрия пиздец, других вариантов не было.» ― Снятое из-под полы видео, где Минхо сверкает зубами под глухим малиновым освещением ночного клуба, рассказывая его жуткую и стыдную тайну, разлетелось по соцсетям меньше, чем за пару часов. На следующее утро Сынмин сидел на этой же самой кухне, борясь с желанием зарыть либо Минхо, либо себя, либо обоих сразу, так как только эта опция казалась единственной способной разрешить кризис внутри него, который бушевал страшнее репутационного. Его новая ассистентка, которую он привез из Сеула, чтобы не появляться в офисе, оставила свой рабочий компьютер где-то в прихожей и вместо официальных задач тихо подливала ему виски в кофе. Ситуация была для нее новой и пугающей, ничего существенного она сделать не могла, но Сынмин видел на ее лице честное сочувствие. Госпожа Ан сновала по дому, выполняя просьбы его сотрудников. Она была первой, кто с утра посмотрел видео, и пусть она смолчала, видеть ее расстройство в каком-то смысле было больнее всего. Сынмин знал, что она заметила, насколько его изменила встреча с Минхо. Акции компании упали. Инвесторы заваливали заместителя Сынмина письмами и звонками. Пиарщики расположились в гостиной со своими без конца вибрирующими телефонами. Несколько аналитиков из отдела диджитала отслеживали реакции и упоминания, выставив ноутбуки на вытянутый журнальный столик с ажурными ножками. Адвокат Сынмина недовольно вздыхал в кресле отца. Вместо приветствия он бросил Сынмину: «А хорошо, что твоя мать в 2002-м отказалась включать в производство новостные передачи. Не придется сейчас с этим разбираться еще». Светлый шерстяной ковер, который когда-то выбирала мать Сынмина, прорезали черные змейки проводов, подключенных к удлинителям. Двери во двор то закрывались, то открывались, люди сновали курить и звонить. Сынмин наблюдал за их мрачными лицами и пытался понять, как подступиться к объяснениям. Никто не имел права от него требовать правду, но на него работали не идиоты: некоторые из присутствовавших знали его семью годами, и даже при том, что родители не позволяли лишней информации выйти наружу, Сынмин понимал, что у всех них есть свои догадки. И скорее всего, не в его пользу. Ему до зубовного скрежета хотелось отмыть себя от образа бездушной сволочи, которая упекла в психушку бедную родную сестру. Он невольно усмехнулся, подумав о том, что Минхо, мудиле, в моменте хватило ума сказать, что других вариантов не было. Это играло Сынмину на руку. Достать главного штатного спичрайтера, которая только уехала в отпуск, удалось только к середине дня. И даже после того, как Сынмин лично брифовал ее час по видеосвязи, он не обнаружил у себя на телефоне оповещений от Минхо. Зато обнаружил короткое: «Вот видишь. Я говорила, чем это обернется,» ― от матери. Сынмин ответил: «Я разберусь,» ― и его накрыло кристально чистой злобой. Он обернулся на свою команду с новой ясностью в глазах, и почувствовал себя так, словно его отбросило за ограждение. Теплая, наполненная людьми комната осталась за ледяным кольцом, в котором он стоял совершенно один. Потому что среди них не было единственного, кого ему нужно было видеть сильнее всего, пусть даже тот поступил с ним, как враг. Тем не менее, даже то утро меркло на фоне давящей тошноты дня, когда Сынмин спустился к завтраку ― и через плотные слои тишины, через зеленые лица родителей и чересчур расторопные руки госпожи Ан, понял, что родители решили отмазывать сестру от тюрьмы. Человек, которого она сбила, выжил и не запомнил, как выглядела машина. Но линию защиты было сложно выстраивать из-за того, что камеры видеонаблюдения на мелком магазине техники рядом засняли, как сестра въехала в него углом бампера, выбежала из машины, оттащила его к витрине закрытого ресторанчика, пометалась рядом какое-то время, но затем, позвонив в скорую, скрылась с места преступления. Сынмин прочитал все это в деле. К тому моменту, когда он запрашивал дело, его обида на то, что с ним ничего не обсуждали, притупилась. Твердое желание разобраться с сестрой заняло то пространство, которое было столько лет подряд отведено его бессилию. Жертве было 60. Лишь немногим старше отца. Обычная семья, двое взрослых детей. Здоровый мужчина, но в таком возрасте черепно-мозговая травма от падения и повреждение бедра от удара бампером наложили на тело заметный отпечаток. Сестре вменяли нарушение ПДД, нанесение вреда здоровью средней степени тяжести и оставление в опасности. Побег, однако, уберег ее от нетрезвого вождения, хранения и употребления, так как родители продержали ее запертой в гостевой спальне два дня, прежде чем выдать на экспертизу, а охрана вытряхнула из ее вещей все, что походило на запрещенные субстанции. Психиатры официально выявили только клиническую депрессию и подозрение на биполярное расстройство. Те два дня Сынмин ночевал у приятеля по разговорному английскому клубу. Его отец был в командировке на Гавайях, мать допоздна зависала с молодым любовником на другом конце Сеула, поэтому в доме было пусто и тихо, если не считать выводка пустоголовых белоснежных болонок, копошившихся в отдельном вольере в гостиной. Сынмин нравился этому мальчику, но не испытывал к нему ничего в ответ. Он испытывал тягу к тишине в его доме. Целуясь с ним под звуки Psycho Pass на проекторе, Сынмин думал о том, что сестра, наверное, в тот же самый момент орала на родителей из-за ломки. Ему уже тогда думалось, что родители приняли самое простое решение: убедить пострадавших смягчиться, воспользовавшись их заурядным финансовым положением. Родители полностью оплатили мужчине реабилитацию и год сопровождения после. Сестре вместо тюрьмы назначили принудительное лечение и штраф, который оплатили они же. Когда он рассказывал об этом Минхо, тот вздернул бровью и заметил: «Они у тебя вроде интеллектуалы, а методы такие же, как у всех». Но даже спустя много лет Сынмин хотел считать, что принципы родителей сломало время. Время, которое сестра высосала из них за детство, забранное у нее. Сестра принесла публичные извинения, потерла свои колготки Burberry по ступенькам здания суда, кланяясь на коленях, и исчезла из публичного поля. Сынмин отказался ездить к ней вместе с родителями, обосновав это тем, что готовится к поступлению. Третьего удачного ребенка у них не нашлось бы, так что они согласились с тем, что учеба важнее. Сынмин не врал. В тот год он действительно, снова будто вдохнув полной грудью, начал подготовку к поступлению на медиаменеджмент в UCLA. Когда сестра закончила лечение, его чемоданы уже были собраны. Он пересекся с ней лишь раз перед отлетом. Она читала книгу в саду, укрыв колени серым пледом. Раннесентябрьский ветер слегка развевал ее тусклые волосы. Ее сгорбленная спина, в которой раньше всегда была воспитанная осанка, показывала смирение. Пальцы мягко переворачивали страницы. Сынмин подошел к ней и, глядя на нее сверху вниз, почувствовал удовлетворение. «Привет.» ― Она подняла на него бледное ненакрашенное лицо и кротко улыбнулась. «Привет.» ― Он приподнял уголок рта и окинул взглядом ее умиротворенный образ. Можно уезжать, решил он. Больше проблем она не доставит. В следующие четыре года он с головой погрузился в свою новую свободу. Родители отдали ему инвестиционную квартиру в хорошем районе вне кампуса, но в первый год он порой он не появлялся в ней сутками. Зависал в общежитиях, фрэт-хаусах, в сорорити ― откуда у него и после выпуска остались подруги. Американские представления о студенчестве сталкивались с его корейской прилежностью, и искры от этих столкновений вскруживали ему голову. Границы дозволенного расширялись, бесповоротно меняя то, как он видел и жизнь, и себя самого. На третьем году учебы он встретил своего первого серьезного бойфренда ― богатого китайского наследника, ― и окончательно оставил позади мысли о том, что происходит дома. Экзамены и предстоящие каникулы на Мальдивах, где их не сдерживал никто, вытеснили образ семьи на задний план. Еженедельные созвоны с родителями сократились по длительности. Сынмин впервые начал думать, что все справятся без него. Он пока будет строить свою самостоятельную жизнь, и вернется к ним позже ― когда придет время войти в бизнес и показать себя. Прилетев в Сеул на Рождество в тот же год, он, однако, ощутил, что поторопился. За залитым теплыми свечами столом, над которым нависала композиция из красных бантов и сытых пихтовых ветвей, все выглядели пришибленными, раскоординированными. Сынмин разглядывал лица семьи, пытаясь понять, что витает в воздухе, но отец и мать вели вечер по тому же курсу, что и любое другое Рождество, а сестра избегала его глаз, лишь изредка отвечая ему неловкой улыбочкой. Он отодвигал осознание, как мог. Рассказывал о своих профессорах, о хайкинге в Долине Смерти, об учебных проектах, о перспективах стажировок в HBO и Netflix, о том, как изменился Лос-Анджелес за то время, что родители там не были. Иллюзию удалось сохранять три дня подряд, ровно до ночи перед отлетом Сынмина. Он помнил оттуда только две вещи. Фразу «Все возвращается на круги своя», которая зациклилась у него в голове до самого утра, и то, что он забыл дорогу до аэропорта и весь полет, потому что не мог проснуться. Сынмин прилетел в Лос-Анджелес в коматозе и прорыдал на полу квартиры несколько часов. Ровно перед выпускным отца госпитализировали с сердечным приступом. Его состояние быстро стабилизировалось, поэтому мать прилетела с группой поддержки из своих сестер ― первый раз за много лет, когда она вырвалась сделать что-то для себя. Отец поздравил его по видеосвязи. О сестре никто даже не заговаривал. Со своим парнем Сынмин к тому моменту расстался, поэтому сидя в приватной комнате стейкхауса в Кореятауне, он тихо оглядывал смеющихся женщин и ощущал себя очень маленьким и одиноким. Ему оставалась лишь прощальная вечеринка перед тем, как все его друзья и знакомые разлетятся кто куда, а он отправится обратно, в Корею, от которой он отвык, в оторванную жизнь, где у него не осталось никого, кого бы он все еще знал, в позицию, забрать которую он готовился много лет, хотя изначально она принадлежала не ему. Перед возвращением он настоял на том, чтобы жить в Сеуле. Мать сделала вид, что так будет удобнее ездить в офис. Прилетев в Корею, Сынмин первым делом повидался с отцом ― бледным, заторможенным, словно бы сдувшимся. Отец окинул внимательным взглядом его вытянувшуюся фигуру и откровенно рассказал ему то, что мать и тетки утаили, чтоб не портить праздник: он слег после передоза сестры. Ее восстановление в тот момент было под гораздо большим вопросом, чем его. Они прогуливались по саду частной больницы. Сынмин старался не смотреть в сторону окон отделения наркологии: ему была противна мысль о том, чтоб вдруг увидеть за стеклом наблюдающую за ними сестру. Ему казалось, он откуда-то слышит запах магнолий в душном летнем ветру, но метаясь взглядом по саду с преобладающими хвойными, он все никак не мог поймать белые пятна на насыщенно-зеленом фоне. Отец умер после второго инфаркта. Сынмин к тому моменту уже открыто взял на себя обязанности главного операционного директора в холдинге. В последний год отец и мать постоянно ссорились. Накопленное молчание вырывалось всплесками, как гейзер, а затем утихало, будто пристыженное, перед лицом его грядущей кончины, против которой все, тем не менее, боролись до последнего. Сынмин при их ссорах почти не присутствовал, но однажды поздно вечером, возвращаясь из офиса, он получил сообщение от сестры. «Сынмин-а, почему мама и папа ругаются? Они друг друга не любят?» Он долго смотрел на чат, нахмурившись. «Это из-за меня?» «Из-за прошлого семестра?» Какого, нахуй, семестра? «Извини, может ты им скажешь, что мне очень-очень жаль?» «Я буду делать домашние» «Обязательно буду» «Просто пусть они не ругаются» «И пусть перестанут со мной не разговаривать» Сынмин зажал телефон в кулаке и уперся костяшками пальцев в губы. Залитый ливнем Сеул за окном машины едва было видно. Сестра говорила о том семестре из своего девятого класса. Галлюцинации начались с глухого и сочного жевания лошадиных челюстей. «А почему вы не отведете меня к лошадкам? Где они?» ― Сестра выглядывала в сад, обращаясь к замершей в кухне госпоже Ан. ― «У меня сегодня будет тренировка?» Семь лошадей, находившихся в собственности семьи, уже давно сдавали в аренду молодым спортсменам. Включая голландского мерина, на котором сестра выходила когда-то на старты. Мать периодически заезжала в КСК решать вопросы со здоровьем, постоем и людьми. Отец как владелец появлялся в вип-ложе на турнирах внутри Кореи, но чувствовалось, что после того, как сестра забросила спорт, для них обоих интерес помутнел. Остался мелкий дополнительный доход. Сынмина лошади вовсе не интересовали, поэтому избавляясь от вещей сестры, он распродал и их. Кого-то с аукциона, кого-то прямо в руки семьям спортсменов по средней для качества цене. Самых устойчивых и наименее перспективных подарил центру иппотерапии. На любимого мерина сестры он приехал посмотреть лично. Впервые за 20 лет с того момента, как его возили поддержать ее на соревнованиях. Глядя в незаинтересованные глаза заматеревшего, ухоженного животного, которое удалилось в денник, как только не обнаружило лакомства в протянутой руке Сынмина, он подумал о том, что и этому животному уже давно не было дела до девочки, которая когда-то на нем ездила. Главная тренерша неловко улыбнулась Сынмину, опасаясь, что его разозлит неприветливость, и подозвала коня обратно. Тот тут же вытянул к ней лицо. «― Он ваш,» ― ровным тоном сказал Сынмин. «― Что?» «― Он ваш,» ― повторил Сынмин и, слегка поклонившись, сделал шаг в сторону выхода. ― «Моя ассистентка подготовит документы для передачи.» Отчего-то приостановившись, он прибавил: «― Благодарю вас за работу.» ― И развернулся прочь до того, как она успела согнуться в поклоне. Жевание лошадиных челюстей быстро переросло в угрозу: когда в доме не было никого, кроме персонала, сестра забивалась в угол родительской спальни, самый дальний от дверей в сад, и сжималась, повизгивая. Ей казалось, эти челюсти хотят перемолоть и ее. Госпоже Ан и охране приходилось подолгу ее успокаивать. Обыски в ее спальне были безрезультатны: либо она слишком хорошо прятала заначку, либо кто-то поставлял ей вещества снаружи. Служба безопасности отца расследовала ее связи, но кроме пары девушек из рехабов, ― одна из которых ушла в монастырь на Шри-Ланке, а другая возвращалась в реабилитацию так часто, что не успела бы связаться с сестрой, ― не нашлось никого. С ней не контактировали даже школьные приятели. Когда Сынмин выбрасывал ее вещи, он нашел коробку со старым айфоном, который она использовала для связи с дилером и подключала к зарядке только чтобы открыть чат. В остальное время он оставался разряженным, чтобы его было невозможно включить. Сынмин листал переписку, которая заканчивалась только перед похоронами отца, и в его глотке все поднималось и поднималось омерзение. Сестру было не спасти уже давно, да и началось все совсем не с него, но даже в тексте было очевидно, насколько жестоко ею манипулировал тот человек. Она была одновременно и агрессором, и жертвой, которую не спускали с крючка. Он влезал в ее стыд перед родителями, в ее ощущение, что она всех подвела, в ее неудачи, в которые она, видимо, посвящала его, пока у них была возможность встречаться лично, в ее мучение от несвободы. Он играл роль старшего брата, который мог подсказать, что делать. Служба безопасности не смогла найти урода, но у Сынмина было предположение, что тот скрылся где-то в Таиланде. Госпожа Ан сломалась, когда сестра однажды схватила в руки нож и набросилась ― не совсем на нее, а словно бы на что-то огромное и широкое рядом. По сбивчивому рассказу, представленному ею в кабинете отца, а затем переданному Сынмину, которого снова не позвали, складывалось впечатление, что сестра видела перед собой уже не коней, а толпу людей. Отец в тот же вечер в качестве извинения отправил госпожу Ан в отпуск с ежемесячной выплатой зарплаты по обычному графику, а затем приказал своему водителю съездить за транквилизаторами. У холдинга началась подготовка к крупной сделке с одним из ведущих сериальных продакшенов страны, поэтому снова позволить дочери занять собой все пространство было невозможно. Сделка прогорела, потому что отец не пережил второго инфаркта. Самое яркое воспоминание Сынмина о моменте, когда он приехал в дом после новости о смерти — это беззащитное, покрытое холодным потом лицо сестры. Транквилизаторы не купировали бред, поэтому, даже лежа целыми днями в постели под легальным по бумагам и хорошо оплаченным присмотром семейного врача, она продолжала бормотать. Словно реального мира вокруг для нее больше не существовало. Агентство по персоналу подписало со временной прислугой соглашение о неразглашении. Мать запретила им подниматься на второй этаж. Еду из кухни забирала медсестра, которая закрывала самые неприглядные моменты ухода. Идя по коридору к спальне сестры с бледной матерью за спиной, Сынмин заметил, что к плинтусу вдоль стен прибились пыль и сор. Мать не смогла сказать сестре о том, что отца больше нет. Это бремя пало на плечи Сынмина. Выговаривая все медленно и отчетливо, он вглядывался в ее лицо. Его еле заметно пошатывало от горя и злости. Сестра хмурилась и вглядывалась в него с детским выражением сосредоточенности, силясь раскрыть дверь в свое сознание достаточно, чтобы слова Сынмина, которые он повторял снова и снова, сам будто в бреду, к нему проникли. Когда она заплакала, Сынмин не заметил, как наконец заплакал и сам. «Я оформлю на нее опекунство,» ― сказал он матери, когда они сели на диван в гостиной, а она, в порыве чувств, попросила принести им соджу. «Что?» ― Глаза матери не могли до конца сфокусироваться на Сынмине. Она подхватила рюмку и задержала ее в воздухе, пока Сынмин не поднял свою. «Я оформлю на нее опекунство. От тебя нужна только одна подпись.» «Сынмин-а,» ― материнский голос был вкрадчив и полон дрожи, ― «ты что-то собираешься сделать?» Вглядываясь в ее лицо, от которого сестра переняла слегка вытянутые черты, нависшие веки и очень темные глаза, он обнадеживающе улыбнулся. Не слишком ярко, но твердо. Мать настояла на присутствии сестры на похоронах. Сынмин не понимал, из мести это было или из любви. Ее привезли к залу прощания в отдельной машине с охранником, помогавшим ей на каждом шагу. Едва переставляя ноги, она присоединилась к матери и Сынмину перед толпой журналистов. Взяла его под руку. Защелкали камеры. Сестра ― в длинном платье, скромных балетках и солнцезащитных очках ― в кадре выглядела, как образцово убитая горем дочь. В статьях потом спекулировали, что она давно не появлялась на публике, потому что раскаялась и стала вести приватный образ жизни, однако так любила отца, что не смогла не выразить свою скорбь перед всеобщим взглядом. Сынмин был глух ко всему: к звукам, к репликам репортеров, к весу сестры, повисшему у него на локте, к шмыгающей матери, которая прижимала к носу платок. Ко всему, кроме повязки сангджу у себя на предплечье, которая била ему в глаз белоснежной вспышкой, куда бы он ни посмотрел. На время церемонии сестру усадили на подушку чуть за спиной Сынмина. Она была на виду, но не привлекала слишком много внимания. Гости сдержанно выражали свои соболезнования и ей. Невольно оглядываясь на сестру в перерыве между своими задачами, Сынмин замечал честные слезы. Замечал, как ее руки закрывали рот, замечал ее сгорбленную спину. Замечал, что из нее со слезами будто бы вытекало что-то еще ― эфемерное и хрупкое. Ему не хотелось об этом думать, но он видел, что после этого дня сестры больше не будет с ними никогда. Прощание с отцом было ее финалом. Спустя три дня после похорон он приехал с водителем и поднялся к сестре в серую, душноватую комнату. Медсестра, которую он предупредил о своем плане, помогла ей одеться. Сумку с ее вещами незаметно перенесли в багажник. Сынмин не смотрел. Прислонившись к дверному косяку, он лишь краем глаза видел очертания тела, которое должно было бы принадлежать тридцатилетней женщине, но вместо этого оно потерялось. В болезни и во времени. Мать притворилась, что не поняла происходящего. Лишь погладила сестру по волосам и улыбнулась ей, дойдя с процессией до машины. Когда они сели в машину, Сынмин поднял глаза на ее серый, осунувшийся профиль. Сестра не реагировала на смену обстановки. Ее выражение лица было настолько пустым, что заподозрить за ним живого человека было невозможно. Накопленная внутри Сынмина горечь билась о стенки сосуда, не находя никакого выхода. Выплеснуть ее на сестру было равно, что выплеснуть воду на камень в жаркий день. Последний час, что они были в жизни друг друга, Сынмин метался в этой горечи, раздражении, отвращении и жалости ― к себе, к ней, к матери, к отцу, к тому, что маракуйю им когда-то дали одну на двоих. В салоне было тихо. Однако стоило им подъехать к больнице, сестра будто прозрела в момент. Машина затормозила, и она вскочила, чуть не ударившись головой о потолок салона. Двери были заблокированы, поэтому выбежать сразу она не смогла, но зато тут же метнулась к Сынмину, вцепившись в его предплечье. «Братец, мы где? Мы куда приехали? Я не знаю это место. Я не знаю.» Ее заунывное причитание посреди фразы срывалось на рык, она оглядывалась на окна, за которыми белели фрагменты формы санитаров. «Братец, что такое? Я же ничего не принимаю уже три года! Мы здесь зачем? Это же больница?» Сынмин сцепил зубы, не зная, куда деть глаза. Без его отмашки никто не шевелился. «Куда ты меня привез?!» ― Сестра врезала ему по плечу. У Сынмина зазвенело в ушах. Он поднял на нее удивленный взгляд. Ее лицо все еще походило на маску. Словно кожа натянулась неподвижным покрывалом на злобу из ее голоса. «Куда ты меня привез?! Куда ты меня привез?!» ― Она продолжила колотить его по всем местам, куда могла дотянуться. Голова Сынмина опустела. Он лишь рефлекторно прикрывался руками. «Ты думаешь, ты кто?!» ― голос сестры вдруг загремел так, что, казалось, машину встряхнуло. «Маленький дрочер! Ты думаешь, ты кто?!» ― Она ударила Сынмина вновь и попала по затылку. Боль звякнула и ушла вниз по шее. «Сука! Ты кто!» Сестра вывернула руку и вмазала кулаком ему по виску так, что Сынмина отбросило лицом в переднее сиденье. Его мгновенно зажег гнев. Мысли по-прежнему молчали, но тело двигалось, словно под удаленным доступом. Сынмин метнулся к сестре, схватил ее за волосы и ― бам! бам! бам! ― приложил головой о мягкую матовую поверхность двери. Она обмякла. Он дотянулся до кнопки, разблокировал дверь и толкнул. Отпустив сестру, он упал назад, в салон, и развернулся ко второй двери. Водитель вышел наконец из ступора и выскочил к санитарам. Санитары сорвались к машине. Сынмин выполз с другой стороны, едва справившись с тем, чтоб ногами найти землю. В нос ударил густой и теплый запах горных сосен. Нагретый апрельским солнцем асфальт обнял его теплом после прохладного салона. Сынмину казалось, это длилось очень долго. Сестра дубасила его и орала, боль звенела по голове и телу не меньше получаса. С его лба капал пот. Руки дрожали, пока он стряхивал волосы с ладони. Лечащий врач сестры подбежал узнать, как он. Сынмина долго отпаивали зеленым чаем у него в кабинете. К моменту, когда шок спал, психиатр вернулся с результатами предварительной диагностики. Они подтверждали предположения, возникшие из беседы с Сынмином, когда тот впервые приехал один, чтобы договориться о госпитализации и подписать бумаги. Дебют шизофрении на фоне продолжительного употребления психоактивных веществ. Точка невозврата пройдена, личность уже не восстановить. Остается поддерживать жизнедеятельность до наступления естественной смерти. О выходе из стационара скорее всего уже не может быть речи, но грамотное наблюдение, правильно подобранные медикаменты, режим и активность могут сделать ее не самым несчастным человеком даже в ограниченных условиях. Если вообще применять к ней понятие счастья, как его видят для психически здоровых людей. Сынмин что-то понял сам еще до того, как у него окончательно созрело решение. Однако из-за того, что родители удерживали многие детали, он не предполагал, что ее состояние перешло в необратимость. «Как вы думаете, отец из-за нее умер?» ― вдруг спросил он, когда психиатр закончил с разъяснением. Тот помолчал. Естественно, он видел в интернете фото с похорон. «Если брать продолжительный сильный стресс как одну из причин инфаркта, то в каком-то роде можно и так сказать.» Сынмин оскалился и тут же провалился в себя. Из больницы он уехал домой. Отключил телефон. Пролежал на полу гостиной два дня. Спустя три месяца приятель позвал его на постановку, в которой Минхо исполнял главную роль ― и Сынмин почувствовал, что восстанавливается. Он разблокирует телефон и открывает чат с Минхо. Ни одного входящего с момента, как Сынмин вынес его из черного списка. Это раздражает. А еще раздражает, что он не хотел ночевать в этом доме, но все равно приехал. Раздражает находиться здесь в одиночестве. Раздражает, что в этой гостиной было проще с Минхо, словно его шаги вытаптывали слой грязи, покрывающий каждую поверхность. Сынмин отправляет:

Вот ты как молчать научился

Тактичный мальчик