Забыться в цветах

Поле. Цветочное поле, наполненное самыми разными красками. Сияющее красными и синими цветами, такое прекрасное… Дух захватывало. Оно простиралось до горизонта, перемешивалось с редкими деревьями, становилось единой картиной, которые обычно пишут художники на своих холстах. И все же его внимание было приковано к другому. Люмин сидела на коленях среди цветов и что-то усердно искала, он не хотел тревожить её, лишь оперся о дерево, так странно выглядевшее в этом поле. Закат был в самом разгаре, светил разными красками и все это… Весь мир решил подчеркнуть её, Люмин, красоту. Даже если напишут картину, она никогда не передаст того, что сейчас царило здесь и внутри него. Спокойствие, тепло и уют, будто он находился дома. С ней весь мир становился домом. Тарталья улыбался. Её белое платье спрятало изящные ноги, делала Люмин… Самым прекрасным цветком. Короткие светлые волосы, силуэт тела, сосредоточенный взгляд. Разве не она самая прекрасная лилия? Никакой букет не сравнится с ней. Он ни минуты не сомневался в том, что это не поле украшало Люмин. Люмин украшала это поле. Так красиво. Он готов вечность наблюдать за этой картиной. За тонкими пальцами, янтарным взглядом, в котором поблескивало закатное небо. Слабый ветер слегка трепал её волосы, а мир с каждой секундой превращался в точку. Точку, сходившуюся в Люмин. Золотое сечение? Он не был искусствоведом, не разбирался в этих тонкостях, но был целиком и полностью уверен, что в этом моменте Люмин была сосредоточием всей земной красоты. Невинная белая лилия, хоть он и знал, что это совсем не так. В Люмин не было невинности, все они хранят темные секреты, которые она доверила Тарталье, а он теперь хранил их. И будет хранить вечно. Пока мир не схлопнется, пока не наступит полная пустота. Он. Будет. Хранить. Каждый её лепесток, каждый шрамик, каждую царапинку и прядку волос. Защитит и сохранит, чего бы ему это не стоило. Он давно был готов отдать за неё жизнь, и от этого уже не отступиться. Будет держать свое слово. Будет хранить её секреты. Будет держать её за руку в самый страшный шторм. Он любил её. Самой чистой, невинной любовью. Тарталья и не заметил, как она стала для него всем. Мир стал вращаться вокруг неё, словно Луна вокруг Солнца. Люмин притягивала к себе абсолютно все. Звезды, светила, кометы. Тарталья был всего лишь небольшим небесным светилом, которое оказалось пригретым Солнцем. И если раньше он ощущал себя совсем маленьким по сравнению с ней, то сейчас Люмин доказала, что он совсем не маленький, что комета слишком быстротечна, а звезды взрываются, светила пропадают, а Тарталья… Она сказала, что он её спутник. Неизменный, прекрасный, и такой же большой, как и она сама. И все же именно она позволила стать ему таким. Открыла внутри нежность, показала что такое любовь, когда впервые назвала его глупым. Он и до сих пор глуп. Для неё глуп. Он будет нежностью и страстью, будет укрытием от дождя. Будет скалой. И Люмин будет отвечать этим же. «Мой спутник». Из мыслей его вырывает её восторженный голос. Она прямо-таки сияла, видимо отыскав что-то. Тарталья сразу же подходит, стараясь задеть как можно меньше цветов. Люмин тащит его вниз и он покорно садится. Можно было бы не тащить, но любое её касание — радость. — Что ты нашла? — Просто посмотри. Приходится оторвать взгляд и уткнуться им в землю. Ничего не видит и глупо моргает, поворачивается к Люмин, но сказать ничего не успевает. На голову опускается цветочный венок. И как он не заметил?! Неважно, ведь сердце начинает плясать, венок… Трогает его рукой снова и снова, хочет снять, но Люмин останавливает его и делает сердитое лицо, сразу же расплывающееся в яркой улыбке: — Не трогай, он немного… Хлипкий. — А я буду очень-очень осторожный, — и все же снимать не решается, вдруг правда развалится, Люмин ведь не могла быть идеальной, оттого у неё что-то не получалось, или получалось плохо, — Ладно-ладно, я знаю, что он красивый. Не буду, так и быть. — И правильно, — Люмин касается его руки и серьезно смотрит, — Я не хочу, чтобы он развалился, тебе идет он. Тарталья берет ее ладони в свои ладони и смотрит прямо в янтарные глаза: — Была бы камера… — Нет-нет… Зачем нам камера? — её мягкая улыбка порождает в душе штиль, — Зачем фотографировать то, что мы будем повторять? — И все же… Этих цветов может и не быть в следующий раз. Она фыркает и ластится, Тарталья знает, что чувства их схожи. Тут иначе и быть не может, ведь они давно… Стали… Одним целым. — Найдем другие, разве в мире мало цветов? — она заглядывает в глаза, — Тем более со мной всегда ходит цветок. Немного дикий, полевой, но любимый. Тарталья даже смущается и краснеет. Ну какой он цветок? Совсем не цветок, а так, пародия. И все же в душе отзываются слова. Полевой, дикий, но она и впрямь любила такие цветы, поэтому Тарталья собирал из них букеты, ведь обычные розы не производили на неё должного впечатления. В первый раз Люмин даже закатила глаза при виде букета красных роз, пробурчала что-то про «оригинальность», но приняла и была счастлива. И затем поцеловала, да. Чудесный вечер был, роз, правда, он больше не дарил. Ей ещё нравились гипсофилы и лилии. Ах, да. Лотосы… — Тогда мы два цветка. Она игриво улыбается и спрашивает: — И какой же я? Он впадает в ступор, задумывается. Лилия, да? Нет, нет… Нужно сказать что-то оригинальное! Но оригинальностью он не отличался, как и творческими способностями, поэтому пришлось напрячь мозги, правда, его переполняли совершенно иные мысли, и вот Люмин уже толкает его в бок и Тарталья выпаливает: — Самый красивый и прекрасный! — Ты все ещё не оригинален, — в глазах напротив мелькает огонек, — Но мне нравится твой ответ, так и быть зачту, но мы ведь не в школе, чтобы я ставила «зачеты». Поэтому… Тарталья знает, что последует за этими словами, поэтому с готовностью отвечает на поцелуй, короткий, мимолетный, но нежный, с привкусом цветов. Целует её ещё раз, только более продолжительно. Отпускает маленькие ладошки и обхватывает руками тонкую талию, прижимая к себе. И вот они уже падают в море цветов, целуясь и ласкаясь, словно коты по весне. Люмин кусает его за мочку уха, прекращая все это: — Непотребство. Щелкает его по носу и выпрямляется, венок почти развалился и держится на честном слове. Обоим хочется продолжения, но совсем не спешат, наслаждаясь друг другом. Нет жадности в глазах, просто нежность, желание слиться с этими цветами и остаться в закате, а затем раскрыться при восходе солнца. — Будто тебе это не нравится. Лица обоих озаряет улыбка, влюбленные взгляды превращаются в нежные и наоборот. Нет страсти. Нет разгоряченных тел и сбитого дыхания. Просто сильные руки, поглаживающие мягкие бедра, ведь не везде нужно желание, по крайней мере не то пошлое. Желание было, только совсем другое. Просто подарить ласку. Заботу. Обозначить собственное присутствие, будто они одни. Люмин наклоняется к нему и целует, целует, целует, и Тарталья ощущает себя самым счастливым человеком в Тейвате, на который сейчас так все равно. Пусть провалится! В Бездну! Пока Люмин целует его, Тарталья решает придать ситуации игривости и начинает щекотать её талию. Слышится писк, смех и отчаяние, ведь он не собирается прекращать и отпускать её, как бы она не выворачивалась. Но победа за ней, впрочем, как всегда. У неё получается вырваться и схватить его руки, а он подчиняется и даже не замечает, как легкий ветерок, созданный Люмин, начинает щекотать его шею. Теперь его черед извиваться как червяк на крючке. Ха-ха, а он действительно на крючке. Непрерывный бой, где обе стороны были равны и перетягивали инициативу, словно веревочный канат в детских играх. Они и были детьми в эти моменты. Потом были подростками, влюбленно катающимися в траве, потом становились взрослыми, пожилыми и так по кругу, из которого они не собирались выбираться. Им нравилось это. Нравилось, когда они все же успокаиваются и просто ложатся рядом с друг другом, продолжая посмеиваться. Тарталья обнимает её, прижимает к себе и целует в лоб, макушку, носик, а затем снова губы. Они могут лежать так вечно, пока поле не станет заснеженным, пока трава не пожелтеет. Просто впадут в спячку, чтобы проснуться по весне. Последний поцелуй, глубокий, влажный, но все ещё нежный. Люмин отстраняется от него и касается волос и гладит. — Тебе пора постричься, — чуточку дергает рыжую прядку, чтобы не сделать больно, — Совсем зарос. Тарталья кивает и прикрывает глаза. Силы куда-то исчезли, а может её касания так подействовали, а может само тело хотело заботы. Он чуть ли не мурчит, когда Люмин гладит его по голове и говорит хорошие слова. — Рыжий, рыжий, конопатый… — Нет, ну только не это, — он перехватывает её ладошку и целует её, — Самая глупая песня на свете. — Для самого глупого рыжего… — Не такой уж я и глупый. Люмин усмехается и максимально утыкается в него. Тарталье остается только обнять её и начать укачивать. — Ты не прав. Тихо смеется. Венок давно свалился и лежал где-то недалеко, правда дела до него никакого не было. — Почему же? — Ты не оригинальный. Прижимает её к себе посильнее и зарывается в светлые волосы. Все пахнет цветами и свободой. Они одни в этом поле, укрытые высокой травой, спрятанные в бутонах и листьях. Здесь не водятся змеи, поэтому можно было не бояться. — Будто ты оригинальная. Вместо ответа получает цыканье, но не сопротивление. Они оба не оригинальные, они простые люди, когда дело не касается сражений. Им просто нравится лежать в объятиях друг друга и проживать день за днем, теряясь в нежности и поцелуях. Они такие, какие есть. Простые, сложные, не оригинальные, глупые и в чем-то слабые. Но любят, крепко любят, поэтому застывают в объятиях друг друга. — Знаешь, мы оба не оригинальные, поэтому мое сравнение с прекрасным цветком вполне себе хороший комплимент… — Так это было не утверждение? Приукрасил, да? — в её голосе ни нотки серьезности. — Скорее приуменьшил, потому что ты самый-самый-самый прекрасный цветок. Потому что ты весь мир.