Немые жесты любви

Кавех привык быть неудовлетворенным жизнью, привык ко внутренним конфликтам, к тому что любой его шаг не повлечет за собой чувство правильности, к вине, чья сила порой невыносима, и как привычно —алкоголем ее не унять; к тому, что порывы счастья снова сходили на нет, приземляя в грязную лужу собственных сожалений и страхов. Он привык принимать себя за неизбежно несчастного. Единственным его блеклым желанием было схватиться за руку помощи, что искренне тянулась бы вниз к его, приглашая взлететь к небесам. Хотелось легче вздохнуть, встать с колен, на минуту — другую забыться, вспорхнуть с низменности увядшей, протоптанного серого пути, что словно зыбучий песок, норовил втянуть в свое нутро. Он привык быть слеп, не замечать и капли света, стучащего своею лапкою к нему в окно; оставаться без надежды и веры, уронив поверх массивную ‘стопку’ «скептизм». Но есть и редкий миг, когда уж больше нету сил втаптывать себя в отчаянье; когда в глубоких думах, надежда робко вскинет взор, сверкнет глазницами, повеет ветром, и в мысли вторгнется просвет. «А ведь то желанье было рядом, рука протянута давно.» Крепкая, знакомая, уже и родная. Он неосознанно цеплялся в ответ, того не подозревая, и поднимали его каждый шаг. Все снова, снова, по ступенькам его тянули только вверх. Бесшумно, без лишних слов, без очевидности, порою даже тайно, лишь невербально твердя ему слова, что раньше он в немочи был понять. Но вот вновь звучат они лучами в мужчины голове. Они как звучная мелодия росы, так звонко бьются о трепещущую душу, и сердце совершенно точно колит только из-за ней. А ведь тепло таилось в немых вопросах, в предсказанных шагах, в вечерних досугах в зеленых залах, в заботливой помощи за спиной, отложенных принципах, в оставленном теплом ужине, в прибранных холстах, в брелоках на ключах, в смещённом кабинете, в пледе, что точно на плечах появлялся сам, в уже наполненной горячей с пеной ванне, в картинах на стене, в углу чьем едва приметна буква «К», в утреннем кофе, в словосочетании «наш дом», в скользящих невзначай взглядах, в случайных касаниях, в терпеньи суеты, в вечерах за вином, в чтении вслух, в отложенных наушниках на полку тумбы, в преданности своему выбору, в нелюдимости отставленной прочь, в колких комментариях, в прямолинейности слов, в действиях ‘молящих’ не винить свое сушество, выводящих на неприязнь или злость —аль-Хайтаму дела до сего и нету, ему бы лишь постичь желаемый эффект. И все выходит — песок бессильно уносится ветром прочь, не противясь, постепенно отдает родную душу из недр гущ назад, и он довольно смотрит в спину, лишь не хватает улыбки чеширского кота. И взор словно проясняется, осознание Кавеха действительности вокруг обволакивает сердце, что так давно молчало и болело, забыло что такое чья-то любовь. Ему давно пора забыть былые привычки, пора проститься с верой в черноту, ведь рядом есть тот, чья вера сильней и чище, чем выдуманная загнанность в пустоту. На губах играет мягкая улыбка, глаза устало смотрят из под век и нос немного в краске. Впервые усталость не называет слабаком, лишь отзывается в ноющей спине. А взор направлен прямо в очи напротив, мягко сияющие в свете вечерних ламп. Пред ним роняется ответная улыбка, в руке лежит чужая кисть…. Хотя нет, родная, ближе вовсе нету, и нежность-незнакомка вторгается в их ум. А комната налита теплом, словно ныне не октябрь, а июль. Вот с носа исчезает карминный — стирается костяшкой светлых рук, а плечи ведутся под нажимом, любовно сминаются в ритм, и кажется боль закаменелого тела отступает, и вот оболочка едина с душой, и сил нету даже на сожаление тому, что он был затуманен, что жил внутри себя, отгоняя весь свет вокруг. На смене сегодня нирвана, скрести перестали коты — мурчат впредь по-тихоньку и подливают розжига в огонь из поломков былых убеждений, унося пепел черный лишь прочь. Он точно сгорит не от боли, а лишь от безусловного, светлого чувства, так странно ощутимого жаром в груди. Он знает, ‘очи’ раскрывать придется долго, работа не ждет над собой, но вера сильнее печали, и хаосу перечит их мирная тишь.