Леля

"20. V. 1943 Госпитальный привет бравым авиаторам! Лешка, ты меня сразу прости за почерк! Правая рука пока еще совсем плохо работает, так что кое - как царапаю левой. Как ты? Давно не было писем. Неужели все, прошла любовь завяли помидоры? Теперь мне все ясно, тов. командир. Что нового исполняет воздушный оркестром? Душу бы сейчас продала, чтобы хоть разок вас послушать У меня все тихо. Тяжело сидеть без дела, но пока не выпускают, поэтому усердно лечусь. Насочиняла всяких ерундовых стишков, как встретимся, покажу Скучаю от "до" первой до "до" контроктавы, но ты это и так знаешь. Передай от меня привет Сережке и всем вашим! Целую крепко" Внизу криво подписано "Леля", а рядом пририсован безусый кот. И совершенно кошачья улыбка расползается по лицу непроизвольно, сама собой. Живая. В госпитале, а не на фронте. Не ползет по грязи и глине под градом снарядов его связистка. Постоянная, где-то на подкорке вшитая тревога его слегка отпускает. Где-то совсем рядом Макарыч что-то бурчит себе под нос. Надо написать обязательно и написать поподробнее, все, о чем мысленно он и так рассказывал ей по ночам. Пальцы снова пробегают по неровным карандашным линиям. У Лели еще со школы почерк был скачущий и плохо читаемый. У буквы "а" она писала такой маленький хвостик, что "варенье" читалось как "воренье". (- Кто и что у тебя украл, Чистякова? Корень "вар", Елена, не "вор"! - Марь Евгеньевна, да оно само! Там "а", честное пионерское!) Леша всегда шутил, что сибирячка Ленка окает и на письме. Сибирячка Ленка за это била его тетрадкой. Красивый почерк, в целом, ей не очень- то был нужен. Спортсменка - легкоатлетка, член сборной, на уроки у времени оставалось немного, тем более на аккуратное выписывание каждой буковки, которое от них требовали Он хранил эти письма, кривые строчки, с тех времен, когда Леля, пока еще Чистякова, жила с отцом под Свердловском. В школе они с ней не слишком общались, больше шутливо дразнились, а тут вдруг потянуло написать. Он и написал. Активная переписка внезапно затянулась на несколько лет. Титаренко писал много, смешно и подробно, она в ответ присылала ему свои каракули с пояснительными рисунками, чтобы точно все понял. Маэстро хранил их все в жестяной коробочке, хранившейся на антресоли в их маленькой квартирке. Одно, самое последнее, счастливое письмо, он взял с собой на удачу Черт возьми, хорошо бы дожить, хорошо бы их квартиренку целой увидеть, пересмотреть все это бумажное богатство. Вместе бы, главное Титаренко бережливый. Он аккуратно расправляет измятую бумагу, складывает квадратиком и прячет в нагрудный карман. Чирк! Сигарета зажигается красным, взгляд упирается в небо, сейчас совсем тихое. Такое, какое он полюбил с первого дня в летном училище Летом темнеет медленно. Маэстро прикрывает уставшие глаза ...Поцеловались первый раз тоже летом Он провожал ее после танцев. Шагал по бордюру, а Чистякова, крепко схватив его за руку, хохотала. Она очень старалась делать это тихо, чтобы не шикали, но получалось плохо Почти у самого общежития она вдруг остановилась, вскочила, посмотрела блестящими в свете фонаря карими глазами и коротко прижалась губами. Он дернулся и глянул на нее совершенно ошарашенно. Леля улыбалась. Титаренко отмер и улыбнулся в ответ. Шагнул вперед и поцеловал уже как следует – Так и быть, пойду за тебя замуж – Так я ведь не звал еще – Ну, как позовешь так и пойду – Тогда зову – Тогда пойду ( – А говорила, что выйдешь замуж только за Дядю Степу – Это все дело практичности. Лешку просто целовать удобно, на носочки вставать не надо. Только вот из-за этого) ...Леля совершенно не умела готовить правильный украинский борщ, сколько бы он ее не учил. Зато по праздникам лепила потрясающие манты по всем заветам ее уйгурской бабушки. Морозила бульон и, нарезав на маленькие кубики, сувала внутрь. А еще очень любила пачкать мужа мукой, пока готовила тесто. Он зайдет на кухню спросить о чем-то и раз! Все лицо и волосы белые! А Леля стоит довольная в новом синем фартуке (терпеть не могла выцветшие вещи) и прячет лицо за чугунной сковородкой. - Ну я тебя, коза, размулюю еще похлеще! Она с хохотом отскакивала в сторону и... Нарастающий гул силой вырывает из воспоминаний. Маэстро с секунду напряженно всматривается в небо Окурок летит в холодное костровище. Время на отдых кончилось. *** Вокзал - огромный счастливый муравейник - утонул в цветах и слезах. Не вздохнуть, не протолкнуться. Маэстро щурится, трет взмокший лоб, беспорядочно теребит кудри и вглядывается, вглядывается в эту беспокойную радостную толпу. Она живая. Писала сама, писали о ней. Но вдруг все таки, вдруг все таки... Он теряется в криках, пытается докричаться сам. В каждом "Лешка" слышит ее, в каждой светлой макушке видит. И среди сотен этих бесконечно счастливых с облегчением находит. Леля смотрит на него огромными глазами. Все, кроме этих глазах, слезящихся и радостных, он перестает видеть. Быстро проталкивается вперед, не обращая внимания на разлетающийся букет, потрогать, почувствовать. Она практически врезается в него, прижимается всем телом. Леля худая и совсем бледная, особенно на контрасте с ним загорелым, она обнимает с такой силой, какой он в ней не помнил. Титаренко отрывает ее от себя, осматривает с ног до головы и целует долго и крепко, как хотел много дней подряд. Вдыхает, будто впервые за эти бесконечные годы. Как будто только так, обнимая друг друга, чувствуя друг друга, дышать и можно Целовать еще и еще. Глаза, губы, веки, нос, куда только можно дотянуться. И руки трясутся как после напряженного полета. Она улыбается, шепчет "ты тут" беспорядочно. Мыслей нет, пусто. В голове только Леля. Леля. Леля. Живая, теплая и настоящая. И он сам живой. Господи, как хорошо! Она смеется, гладит его лицо и зарывается пальцами в волосы. Повезло, снова повезло. Как повезло впервые встретить друг друга когда-то совсем давно, как везло на фронте, как повезло встретиться сейчас, спустя долгих пять лет. Они живы и будут жить, а остальное уже неважно