Blind faith, heartache

      Чонвон стоит перед дверью бесконечность и ещё пару секунд. Сжимает и разжимает ручку небольшого кожаного чемодана, постепенно понимая степень собственного слабоумия.       Кислые мысли лишь подпитывают внезапно возникшую неуверенность. А стоило ли?...       Джей сказал: «Не звони мне больше».       Чонвон так и сделал, пускай убеждённость в правильности такого подхода к проблеме пошатнулась сразу же после положенной старшим трубки. Червячок сомнения пробрался холодной слизью вдоль позвоночника к голове, а позже – обратно.       В прошлом он не сделал бы ни единого шагу, для того, чтобы снова завязать или сохранить эти отношения. Непоколебимые годами принципы забылись тут же, оставляя Чонвона на растерзание самому себе.       Это странно и неправильно. Он не скучает по бывшим любовникам, не вытряхивает на пол всё совместно нажитое и не воскрешает похороненные во мгле чужой квартиры улыбки. Это глупо. И непривычно.       Как шахматы, когда перед тобой соперник и часы, правила тобой не изучены, а на лежащей перед тобой бумаге вместо хода хочется выписать только номер банковского счёта для расчёта за собственное погребение.       Чонвон мнётся под дверью, словно ему снова семнадцать, словно существо его не разбито несчастными чувствами, а жизнь не кажется чужой без него.       Он хотел бы жить так же просто, как Джей передвигал фигуры по доске и из раза в раз бил короля Чонвона в пух и прах. В голову лезет совершенно ненужное: горькие поцелуи в качестве награды, долгие молчаливые взгляды.       Под ногой хрустит опавший дубовый лист. Почему всё так тяжело?       Пальто душит, как он душит себя беспочвенными догадками. Чонвон думает много и даже слишком. Наверное, он просто устал.       Взял бы Джей трубку, позвони Чонвон снова спустя полтора года? Минувшее не вернуть, их отношения – тоже.       Открыл бы Джей дверь, решившись Чонвон постучать?       Он так злится на себя, свою беспечность и наивность. Чонвон чувствует себя запертым в одной из шестидесяти четырёх клеток, где Джей выставит против него ряд «чёрных», а он по обыкновению поддастся.       Потому что без него всё внутри свербит и коробит, всё без него неправильно. Чонвон слишком слаб и чувствителен для того, чтобы вынести жестокое отрицание действительности какой-то частью собственного эго. И в конце он мирится с тем, что есть: разбитым мировоззрением и сердцем.       Он мирится с тем, что скучает.       Впереди – никакой высокой задачи. Внутри – никакого особого смысла. Есть только дверь, и Чонвон перед ней, ограниченный в действиях.       Он не хочет признавать, что его рука чертовски дрожит, когда он тянется к номеру квартиры, чтобы оставить на поверхности пару тихих стуков.       Замешательство в один миг проскальзывает по его лицу, когда дверь перед ним с хрипящим скрипом открывается.       Он не стучал.       Их глаза встречаются. Решающий ход. Ферзь встаёт поперёк горла.       – Привет.       И он снова проиграл.