Post tenebras lux

Succinum flammae simile est, sed aquae non timet.

– Отпусти себя, cherie. Вот так... Он нежно шептал, целуя, его жадные губы танцевали на тебе, пока ты извивалась. Твои пальцы быстро запутались в его мягких прядях, так напоминающих шёлк. Его кудри разметались по его спине, пока он самозабвенно поднимал тебя на недосягаемый пьедестал, как делал это раз за разом, всегда как впервые. Наслаждение расцвело внутри тебя, пробегая от основания позвоночника до сердца яркой кометой и оседая на бёдрах и его губах звёздной пылью. Ты сжала его каштановые волосы, содрогаясь, пока его ладони оглаживали твои пылающие изгибы. Он наконец оторвался от тебя, оставив поцелуй на нежной родинке внизу твоего живота. Его тёплый взгляд нашел твои глаза, ему было необходимо увидеть твоё лицо снова. Он так любил видеть, как они увлажняются слезами от нахлынувших чувств. И знать, что он является тому причиной. Брюно наклонился к тебе, его длинные кудри каштановой завесой отбросили тень на ваши лица. Он нежно поцеловал тебя в щёку, едва касаясь губами. Он знал, как ты нуждаешься в ласке сразу после, как тебе невыносимо чувствовать себя опустевшей, когда ты плавно слетаешь вниз со своей вершины, на которую он только что тебя вознес. Ты наконец смогла справиться с обрушившейся на тебя волной и открыла глаза. Твои пальцы проникли глубже в его густые волосы, привлекая его голову к твоей шее. – Viens là, – прошептала ты слегка глухим голосом, и в следующее мгновение влажный и долгий поцелуй отпечатался прямо на едва слышно пульсирующей вене. Его рот был ненасытным, пока он нежно терзал твою чувствительную кожу под подбородком, а ты гладила и ласкала его пряди, которые так дивно пахли карамелью, орехом и умирающей листвой. – Расцвети для меня еще раз, cherie. Скажи лишь слово. Всё, что захочешь. Кружева из шрамов на твоей коже уже давно побледнели, но он всегда целовал их с особенной осторожностью, ничего не говоря, чтобы не смущать тебя. Он знал обо всех твоих ранах, о каждой твоей слезинке, что ты пролила в одиночестве, до него. Его тёплая ладонь снова поглаживала твои рёбра пока его губы накрывали твой рот. Его руки были нежны, но вздохи, вырывающиеся из горла, выдавали его нетерпеливость. Он упивался твоими приглушённым стонами, проглатывая каждый звук из твоей груди. Он знал, что ты нуждалась в нём, а он нуждался в тебе. Ты была его убежищем в этом мире, где никто никому не принадлежит. Ветер треплет и ерошит его кудри, и ты завидуешь ветру. Тебе тоже хочется погладить эту потрясающую гриву. Брюно держит твою руку, пока вы идёте по набережной, вдыхая соль и редкие ароматы проплывающих мимо пионов. Он предпочитает держаться ближе к воде, а тебе не остаётся ничего кроме как быть окружённой цветами и пчёлами. Впрочем, это не спасает его от напряжения: несколько пушистых насекомых всё равно вьются над его головой. – И почему они просто не могут отстать? – он отмахивается от них, но выражение неподдельного испуга на его лице всё равно приправлено искорками смеха в глазах, и ты не можешь не улыбаться. – С твоим мандариновым Vetiver это неудивительно. И потом, их можно понять, – ты обхватываешь его руку чуть выше локтя и шутливо прижимаешься к нему на мгновение, не сбавляя шага, – от тебя невозможно оторваться. Брюно хохочет в ответ, в уголках его глаз так дивно собираются морщинки и так заразительно звучит его смех. – Как и мне от тебя, cherie, – он внезапно прижимается щекой к твоей макушке, обнимая за плечо. Вы останавливаетесь посреди улицы, и пока он приближает свои губы к твоим, ты думаешь, как сказать ему, что одна из пчёл всё-таки устроилась в его кудрях... – Ты нужна мне, – его мягкий шёпот, напоминающий треск костра, осыпался искрами на кожу возле твоего уха. – Dieu, как же нужна. Это всякий раз приводило тебя на грань наслаждения и слёз. Годами ты подавляла в себе эти внезапные порывы чувств, рыдания и смех, чтобы никто не мог ранить тебя, использовать. Создавала себя снова и снова, и каждый раз ледяная корка вокруг сердца становилась всё толще. Слова с трудом пробивались сквозь эту холодную стену. Очень долго ты не позволяла себе даже думать о нём. Но теперь, когда ваш замысел пришёл в исполнение, упорная работа принесла свои плоды, и он забрал тебя в свой родной Квебек, туда, где у всего был цвет, солнце вновь грело, а ветер ласкал твою кожу, ты смогла поверить. Смогла поверить, что нужна ему. И тебе было необходимо это знание. Ты кивнула ему, глядя в его вопрошающие и нежные глаза, пока он смотрел на тебя, замерев между твоих ног, ожидая последнего подтверждения. Никогда он не делал с твоим телом ничего против твоей воли. Ни одного мгновения не дал повода сомневаться или чувствовать себя в опасности. Брюно сжал твою правую руку, и ты медленно откинулась на подушку, вдыхая легкий аромат листвы и солнечный свет, падающий на вас из окна. Он медленно входил в тебя, и ты на мгновение перестала дышать. Это ощущение невозможно было ни с чем сравнить. Ощущение, что ты можешь хоть на миг ни о чем не думать и позволить ему позаботиться о тебе и быть так близко. – Dieu… С Богом у вас обоих не срослось. Или не срослось с Его людьми. Раньше, давным-давно, когда ты была маленькой, ты верила, что можно получить желаемое, если очень сильно захотеть. Можно каждое утро съедать вкусный завтрак, гулять весь день среди цветов с друзьями, вечером смотреть любимое кино и спокойно уснуть в мягкой уютной постели, пока тебе читают на ночь. Ты достаточно рано узнала, что бывает и по-другому. Когда съесть завтрак не успеваешь из-за того, что проспала. Когда весь день проводишь на учёбе и затем весь вечер на работе. Ночи, полные одиночества и сна, которого всегда слишком мало. И так каждый день. Без выходных, больничных или хоть капли сочувствия от окружающих. Это была плата за то, чтобы выбраться из дыры, в которой ты была. Ты сама выползла из тьмы. Полуживая, но ты это сделала. Бог не помог. Ты была одна и всё делала сама. Брюно был таким же, он рассчитывал только на себя и на свой упорный труд. Ты восхищалась им и порой втайне завидовала его стойкости. При любом упоминании религии он лишь отшучивался или молчал. Вы и не говорили о Боге. В этом не было необходимости. Лишь однажды, в очередной раз, когда ты была в его объятиях, он сказал нечто, касающееся веры. – Знаешь, иногда только благодаря тебе я начинаю верить в то, что есть нечто высшее, что испытывает к нам сострадание и доброту. Иначе, мне не повезло бы так, – шепчет он, вдыхая тебя, пока ты нежишься в его объятиях. – Иначе я бы не встретил тебя. У тебя слезятся глаза от его слов, и ты прячешь лицо у него на груди. После осознания того, что он заполнил тебя, к тебе по обыкновению приходил голод. Ты обхватила его за шею, чувствуя под пальцами позвонки. Твои губы впились в него первыми. Пока вы пили друг друга, ты уже чувствовала, как его мягкая ладонь чуть шире разводит твои колени. Каждый раз, когда он это делал, ты чувствовала его немую просьбу о позволении, и от этого сердце сладко сжималось. Он раскрывал тебя, как самую драгоценную книгу на неизвестном языке. И каждый раз читал тебя, будто впервые, хоть в глубине души ты знала: он выучил тебя наизусть. Сколько бы он ни убеждал тебя, что ты для него – непознанная вселенная, никто никогда не делал тебе так хорошо, как это делал Брюно. – Т-тебе хорошо, милая? Всё в порядке? - его голос слегка дрожал, пока его бёдра осторожно и размеренно двигались тебе навстречу. Его левая рука оглаживала твою грудь, пока губы продолжали ласкать шею. Он всегда был таким внимательным и был готов медленно и осторожно ласкать тебя часами. Всё, что угодно, только бы тебе было хорошо. Ты затрепетала, услышав его шепот, и прижала его руку ближе к своей груди. Брюно осторожно поцеловал твоё плечо, и ты почувствовала, как его пальцы наконец впились в твою мягкую плоть, а из горла вырвался стон. Ты дала ему понять, что сейчас осторожность ни к чему. Сейчас было неважно. Все остальное – неважно. Самым главным было быть как можно глубже в тебе, в самой твоей сердцевине, в душе, в самых сокровенных мыслях, было жизненно необходимо слышать, как с твоих губ невнятной молитвой слетает его имя. Познать тебя до конца. Это невозможно, но он жаждал приблизиться к этому, насколько мог. Дефиле из пилюль продолжается с Прозаком во главе. Никакого табака. От сигарет ты отучилась, едва познакомившись с ним. Просто... Ты не можешь подвергать его голос опасности. Ты хорошо знаешь, как он настрадался в барах, когда бесконечные клубы дыма проникали в его горло, заставляя тонуть в сухости и задыхаться, идти ко дну и биться в отчаянных попытках выбраться на поверхность снова. Брюно никогда не говорит об этом прямо (как и обо всём, что касалось его работы), но глубоко тронут твоим героическим поступком. – А Даниэля отговорить так и не получилось. Он всё равно смолит на репетициях. Паровой двигатель, ей-богу, – усмехается. Ты улыбаешься в ответ, поправляя отросшие волосы. Браслеты звенят на твоём запястье, и ты рада, что этот звук заполняет длящуюся паузу. Держа бокал с дрожащим в нём багровым снадобьем, ты гадаешь, может ли он прочесть тебя, вот так, на твоей крошечной кухне в съемной квартире над затхлой забегаловкой, втиснутой между двух низких каменных зданий. Ты знаешь, что твой внешний вид не обманет его, впрочем, ты никогда ему не лжёшь. Просто не договариваешь, не показываешь всего сразу. Опускаешь глаза на бокал, делая глоток, чтобы не встречаться с его тёплым и понимающим взглядом. Что касается вина... Истину в нём всё ещё удаётся найти. Брюно ничего не говорит, и ты благодарна ему. Вместо этого он ставит свой полупустой бокал и подходит к тебе. Берёт твою руку, словно для танца, и мягко ставит твой бокал рядом со своим. – Пойдём гулять, – шепчет он тебе куда-то в висок. – На улице так хорошо. Теперь настала твоя очередь тонуть. Ведь у каждого своя бездна, которая временами вглядывается в тебя. Ты проглотила маленькую белую пилюлю, которая сахарной не была, но для плацебо не время. На тебе это не сработает. – Ma vie, ma vie, ma vie... – его шёпот был неразборчивым и слегка отчаянным. Он сбился с ритма, был полностью поглощён тобой и не заботился о том, на каком языке звучит его лихорадка. Но его уроки не прошли даром, и ты отлично понимала значение этих слов, и от них твоё сердце словно проткнули шипами. Как часто ты умирала в его садах, где вместо роз были самые волшебные слова на свете, которые ты так любила. И он ни разу не солгал тебе. Ложь просто была не для него. Всё это было правдой, ты знала. Вас подхватил осенний ветер, который гладил бархатом и обжигал всполохами листьев. Ты сидишь одна в солнечный осенний день, когда клён под окном твоей квартирки сиял так ярко, словно янтарь, когда солнце подсвечивало каждую прожилку, каждую шероховатость и каждую родинку на почти касающихся твоего окна листьях. Ты сидишь так, у окна, часами. Брюно давно не звонил, потому что занят на репетициях где-то там, далеко. Ты знаешь, как он работает, отдаётся музыке без остатка, а затем уходит в себя, чтобы сберечь свой голос. Свой волшебный голос. Ты уже давно не ревнуешь его к музыке. Ты знаешь, что тебе никогда не сравниться с ней. С той единственной любовью, которая превосходит всё в его жизни. Он дышит для неё и ею. И ты не пытаешься соперничать. Ты любишь его именно таким. Но всё же, как ты хочешь услышать его голос, хоть на несколько минут… Хотя бы слово… Отвернувшись от окна, чтобы не видеть янтарные листья, ты идёшь дальше заниматься работой. Мысли о том, как он усердно трудится, вдохновляют тебя делать то же самое. Быть занятым – лучшее лекарство. И гораздо полезнее вина. Он наклонился над тобой, замирая на мгновение, его грива вновь упала тебе на лицо, пока он дрожал, упираясь руками в молочные волны простыней. Он оттягивал момент своего наслаждения, доводя вас почти до края. Его ресницы казались такими длинными, его глаза, в которых всегда плескался смех, полны тёмного блеска. Он провел пальцами по твоему лбу, и затем его губы вновь спустились к твоей шее. Тихий дрожащий укус – любимый повод впиться ногтями в его поясницу. Выжав из него приглушённый стон, ты из последних сил приподнялась и умоляюще шептала, сама не понимая, что именно, не слыша себя. – Пожалуйста… Слова, не нуждающиеся в объяснении в такой момент. Но ты просила не о скорейшем освобождении от напряжения, что пылало внутри тебя, между твоих бёдер. Ты трепетала, пальцы стискивали его плечи, вдавливая ногти в его разорячённую, словно солнце, кожу. Ближе, быть ближе. – Пожалуйста… Брюно тихо выдохнул, глядя на тебя сверху вниз. Его глаза цвета эбена всматривались в тебя, не моргая, выискивали, читали. Ты смотришь на него тихо-тихо и твои губы дрогнули в почти немой просьбе. – Пожалуйста, согрей меня… Он понял. Осторожно обхватив тебя обеими руками, словно ребёнка, он нежно обнял тебя, прижимаясь к тебе, и его бёдра двинулись тебе навстречу. Ты на миг закрыла глаза, чувствуя, как он возвращается, заполняя тебя снова. Жар был всюду. Внутри тебя, снаружи, в его пальцах, губах, волосах. Несколько плавных движений, и его снова лихорадило. Сжав тебя сильнее, он больше не сдерживался. Ветер вновь поднялся, листья клёна взметнулись вверх. И каждый раз, когда он входил всё глубже, растворяясь где-то внутри тебя, ты почувствовала наконец, что тебе тепло. Ты судорожно вздрагиваешь посреди тихой комнаты, когда слышишь звонок телефона поздно вечером. На календаре вторник, на часах десять. Ты в мягкой пижаме сидишь на кровати. Упавшая книга валяется на полу обложкой вверх. Гюго. Тебе кажется, что ты во сне, но телефон продолжает звонить. Голос, протянутый через провода, разорвавший тишину крошечной клетки, которая содрогнулась, будто карточный домик. – Cherie… Ты не можешь сдержать прерывистый всхлип. Это было слишком. Ты стискиваешь трубку, вжимаешь её в щёку, словно ты сможешь почувствовать его прикосновение. Словно провода смогут донести не только его голос, но и его самого. Слёзы льются сами, но ты зажимаешь рот рукой, чтобы он не услышал. – Я знаю, что уже поздно, прости. У нас репетиция затянулась. Извини, если разбудил тебя. Я просто хотел… Тебе кажется, что ты знаешь, что он скажет, но до последнего не веришь. – …слышать… Так не бывает. – …твой… ТАК. НЕ. БЫВАЕТ. Умоляешь, чтобы это было правдой. – …голос. Я хотел услышать твой голос, я так скучаю по тебе. Пауза в трубке длится несколько секунд, но тебе кажется, что ты слишком долго сглатываешь рыдания, вытираешь слёзы со щек, пытаешься найти силы говорить, как обычно. – Да? Как это приятно слышать. Все хорошо, пожалуйста, не волнуйся, я в порядке, я все равно не сплю, можешь звонить в любое время… Ты тараторишь, пытаясь опередить подступающие рыдания, он слушает и не перебивает, пока ты сама не спрашиваешь его, как он. Ты думаешь о... Солнце. Он говорил: «Люби!», и ты полюбила. Это было легко, невозможно было не любить его. Он был всем сразу для тебя. Но прекраснее этого его наставления было другое. – Нужно мечтать, любовь моя, – на побережье пустынно, волны мягко плещутся у песка, бездонная густая бирюза сверкает розовым. Это яркий закат, каких не было давно. Он обнимает тебя сзади, пока вы сидите на ступеньках каменной лестницы, ведущей на пляж. Вам нравится порой наблюдать за морем издалека. Он по обыкновению прижимается щекой к твоей макушке и ты чувствуешь его глубокий вдох полной грудью. Глаза его блаженно закрыты. – Нужно мечтать. Необходимо, любимая. А взамен он доверился. Рассказал тебе всю свою жизнь, обнажил всё перед тобой. Это был честный обмен. Так тебе казалось. Ты содрогнулась, но не от холода. Брюно видит тебя и машет рукой. Лавина из людей уносит его, и на мгновение вы теряете друг друга, но вскоре движение толпы в аэропорту становится более организованным. Ты хочешь бежать в его объятия и крепко сжать его, но твои ноги приросли к полу. Ты боишься пошевелиться. Боишься, что это всё неправда. Брюно лавирует между людьми, пробиваясь к тебе, и в какой-то момент, как по мановению волшебной палочки, толпа рассасывается, и вы отказываетесь на разных концах практически пустого коридора. Мгновение он смотрит на тебя, улыбаясь, и не двигается, и твоё сердце уже готово снова оборваться от предчувствия, что вот-вот прозвенит будильник, и ты очнешься в своей ободранной квартирке на окраине Парижа, а не в аэропорту Квебека. Он вскрикнул, утопая в твоей нежной шее, а ты застонала. Внезапно кто-то словно щёлкает выключателем, и он бежит к тебе. Его волосы, собранные в хвост, развеваются у него за спиной, а ты, всё так же не в силах пошевелиться, стоишь, и каждая клеточка твоего тела молится, чтобы эта встреча произошла, чтобы он добежал, чтобы это не было иллюзией, так искусно взращенной твоим одиноким мозгом. Твои руки по инерции разжимают ручку двух чемоданов, и дорожная сумка тяжело падает на пол. Ты делаешь вдох, и лишь одними губами всё-таки упоминаешь бога. Брюно обвивает тебя руками, стискивая до боли. Прижимается губами к твоим волосам, закрыв глаза. Затем отрывает тебя от пола, и ты обнимаешь ногами его поясницу, пока он держит тебя на руках. Ты прячешь лицо у него на груди и стискиваешь его джинсовую куртку на спине с такой силой, что ладони начинают гореть. Ты чувствуешь лишь, как сбивчиво его дыхание, как блуждают его руки по твоей спине, как крепко ты держишь его всеми своими конечностями. И как крепко он держит тебя. Это длится вечность. В этот момент он был твоим. Ослеплённая солнечными лучами, ты закрыла глаза, таяла, откидываясь на подушки. Вы смешались на простынях и между бёдер друг друга. Цветок, что распустился внутри тебя, был такой огромный, что заполнил всё: от крестца до трахеи. Твои лёгкие всё ещё горели, но шелест его дыхания успокаивал тебя, как ласковый бриз на побережье. Ласковый, но всё ещё солёный, и слёзы вновь прочерчивали прозрачные линии на твоих щеках. Твои веки были сомкнуты, но ты всё равно видела солнечные лучи цвета янтаря. Рука Брюно осторожно коснулась твоих щёк, смахивая слёзы. Сейчас тебе не хотелось, чтобы он молчал. Тебе хотелось, чтобы он сказал хоть слово, иначе бездна поглотила бы тебя снова. – Всё хорошо, cherie, всё хорошо... Всё это уже прошло. Скоро лето закончится, и тебе станет легче. Он нежно гладит твоё плечо, его поцелуи вновь целомудренные и ласковые. И всё же, ты чувствуешь, как до сих пор колотится его сердце, когда твоя тёплая ладонь ложится ему на грудь. Он прижимает твои пальцы к себе сильнее.