синее-синее небо

в Нечистой Юдоли тихо. то есть, тут всегда было не особо шумно. не настолько, как в Гусу — редкие крики, ругательства, чей то топот и неизменное лязганье металла все равно звучали где-то недалеко. сейчас в Нечистой Юдоли было тихо, прям таки загробно, неиронично загробно тихо. Лань Сичэнь вздохнул от сковывающего лёгкие ощущение неправильности. с момента смерти главы Не прошла неделя. Лань Сичэнь, наконец, вступил с меча на землю и тут же несколько слуг в светло-серых одеждах вышли на встречу. он заранее оповестил нового главу о своём визите, его ждали. мутно-зеленые глаза уже знакомого ему юноши (именно он всегда встречал почетных и не очень гостей клана) казались пустыми. сначала формальный поклон, потом - наконец-то - приглашение зайти дальше, тоже чисто формальное. внутри та же тишина. пугающая, оглушающая тишина. за все то время, что его вели к покоям, на пути прошвырнуло несколько адептов, легкие порывы ветра прошлись по верхушкам редких, высоких деревьев. здесь всегда было холодно, почти не было зверья и растительности, но никогда не было......так. тем не менее, Лань Сичэнь приветственно улыбался тем, кто встречался на пути и даже смог выловить взглядом Не Хуайсана. из того словно выжали весь цвет и бросили так, но даже при этом был рад его видеть. в гостевую комнату заходить не стал, кивнул мальчишке-слуге и направился прямиком к покоям Не Минцзюэ. уже перед самыми дверьми завис, рассматривая резной узор. то, что являлось истинной причиной его прилета, было прямо перед носом, только руку протяни. от этого, почему-то, становилось странно тревожно. тонкие брови скривились, вспоминая о лжи, что он наговорил дядюшке игнорируя и правила клана, и правила приличия, лишь бы тот поскорее отпустил и задавал как можно меньше вопросов. вот то, из-за чего он, в перерывах между делами и обучением, переводил бумагу, но так и не выдал из себя дельной мысли, в итоге ограничившись половиной листа с сухим приветствием и вопросами о самочувствии. Не Минцзюэ в ответном письме написал, что если благородному первому нефриту клана гусу лань так неимется узнать, как дела у глава Цинхэ Не, пусть прилетает. вот он и прилетел. глубоко вздохнув, Лань Сичэнь постучал по дубовой двери три раза, как полагалось по правилам приличия (будто он не нарушил с десяток, только чтобы явиться сюда). с каждым стуком его сердце падало все ниже и ниже, а идущее за ними молчание заставило напрячься ещё сильнее, хотя казалось – куда? — Войдите. — раздалось из-за двери знакомым, низким голосом. внутри Лань Сичэня за пару секунд все умерло, потом воскресло и снова умерло, стоило двери открыться. Он стоял вполоборота к выходу, в клановых одеждах и глубокой морщиной между бровями, даже не обернулся на него. снова глубоко выдохнув, Сичэнь улыбнулся так искренне и мягко, как только умел. — добрый день, Не Минцзюэ. — а после почтительный поклон. может ли он так называть его теперь? как ему вообще стоит к нему обращаться? теперь он глава, теперь все, что было до этого — не более, чем детские забавы, теперь всё это — не далекое светлое будущее, а правда. теперь он глава, теперь они больше не дети и от этого было.. странно-больно. это было неизбежно, всегда было неизбежно, но ожидал ли кто-то того, что это произойдёт так резко? Не Минцзюэ поднял голову, обернулся на него и на светлые губы наползла ухмылка. тоже какая-то неправильная, слишком горькая, будто самый-самый недозрелый редис и то был слаще. — добрый день, Лань Сичэнь. решил-таки послушать моего совета? — конечно, решил. даже написал об этом, но не стал спрашивать, поставил перед фактом – буду в пятницу к полудню, жди. дядюшке наплел что-то про срочные дела, благо тот был слишком занят, чтобы вслушиваться, и улетел. Лань Сичэнь только продолжает улыбаться, проходит внутрь, прикрывая за собой тяжелые двери, пряча их от всего мира. иллюзорно, конечно, и очень сомнительно — при желании сюда мог попасть кто угодно и зачем угодно в пределах разумного, конечно, но всё же. Не Минцзюэ не переставал ухмыляться, откладывая бумаги в стопки на темном столе (совсем недавно на этом столе лежали такими же стопками учебники, а поверх полупрозрачные наброски. душу Сичэня сильнее сковывало в тиски ). с каждым шагом он становился ближе, сердце грозилось сжаться до размеров горошины и непременно разорваться на части. между ними оставалось пару шагов, но разговор все никак не начинался. просто смотреть бессмысленно и странно, но, казалось, если слова сорвутся с языка, все станет реальностью, а пока он наслаждался ощущением того, что это — затянувшийся лихорадочный сон. — как ты? — говорить всё же пришлось. хотя хотелось не говорить – хотелось защитить и спрятать того, кто всегда всех защищал и прятал. младшего брата, его самого, других адептов, а сейчас целый клан. потому что у Не Минцзюэ под глазами синяки почти фиолетовые, а кожа непривычно бледная. потому что у него в глазах пустота похлеще всей той, что он увидел за сегодня и помноженной на двое. потому что улыбка у него такая замученная, такая изломленная, что Лань Сичэню хочется зажмурить глаза и молится о том, чтобы поскорее проснутся, пожалуйста хватит... но он лишь спрашивает. а хотелось бы делать. Не Минцзюэ усмехается — все ещё горько, но на этот раз в глазах мелькает хоть что-то и его немного отпускает. — я уже писал. постепенно покоряю азы бюрократии, попеременно отбиваюсь от неожиданно объявившихся дядь, теть, троюродных племянников и четвероюродных братьев, которые вспомнили о том, что их дражайший брат, дед и дядя скончался, приносят свои соболезнования а заодно крайне прозрачно намекают, что были бы не прочь помочь мне с разнообразнейшими проблемами. ну и заодно, по-родственному, можно дать им часть земли, — Не Минцзюэ, потёр пальцами переносицу — всем сразу. ему не было и двадцати, а родственники, половине из которых, он был уверен, присшлось напрячься чтобы вспомнить хотя бы имя его отца, и о которых он слышал первый раз, решили, что он достаточно глуп и добр для того, чтобы помочь своей дорогой семье. Не Минцзюэ очень жалел, что не мог послать их всех к черту и приходилось писать длинные письма с принятиями однотипных соболезнований и отказами от бескорытной помощи. пока никто не решался действовать прямо против законного наследника, но скорее всего, это вопрос времени. — в общем, справляюсь. Лань Сичэню было смешно и очень-очень тоскливо. хотелось, так хотелось самолично ударить их всех чем-нибудь (исключительно в профилактических целях). а ещё больше хотелось заслонить высокого и большого Не Минцзюэ, хотелось сказать всем, чтобы отстали, потому что неужто они не видят, неужто они не понимают... через пару минут подали чай. фарфоровый чайник поставили на столик возле окна, куда они и разместились под чужие недовольные вздохи того, кого, вообще -то, оторвали от работы. даже так, разговор не клеился. Лань Сичэнь не отрывал взгляда, словно не зная, как спросить и при этом получить вразумительный ответ. как объяснить, что он все видит, все понимает и все чувствует — всегда чувствовал. отставляет чашку — всегда лучше начинать издалека. — как Не Хуайсан? — разговоры про брата Минцзюэ или пресекал сразу же, или вел часами по абсолютно разным причинам, но обычно, потому что он был слишком зол. Не Хуайсан не подходил под критерии жесткого, лишённого всякой изящности родного клана, но Не Минцзюэ никогда не терял надежд слепить из него что-то стоющее. надежды обычно заканчивались ссорами разной степени тяжести. сейчас он лишь тяжело, еле слышно вздохнул, не отрывая темный взгляд от окна. — потихоньку. вроде перестал ежедневно рыдать и бросаться вещами, но на контакт идет с неохотой. ему снятся кошмары. — "мне тоже", но не проговаривает вслух. они теперь часто спали в одной комнате, в родительской спальне, прижимаясь так крепко, как могли, как последнее, что вообще осталось. Лань Сичэнь допивает чай, садится чуть свободнее, не отрывая от него взгляда. — а ты как? — в ответ на него смотрят как на умалишённого – меньше десяти минут назад спрашивал. но Лань Сичэнь знал, что эта часть разговора будет самой тяжелой, потому что она и была изначальной целью, поэтому и не думал отступать. умело проигнорировал взгляд, продолжая. — ты сказал, что справляешься с кланом. это замечательно, я в тебе не сомневаюсь. но я спросил, как ты, Минцзюэ. что ж, это... возымело определенный эффект. тот оторвался наконец от окна и посмотрел на него тяжелым взглядом, так, как умел только он – но на Лань Сичэня это никогда не действовало, поэтому продолжил улыбаться, а в глазах плескало беспокойство напополам и тихое "я все знаю". скорее всего, будь на его месте кто угодно другой, в него бы уже прилетел чайник. или чашка. или ещё что потяжелее, в зависимости от расположения духа и статусов. — я сказал — справляюсь. Лань Сичэнь знал, что справляется – всегда справлялся. но он не слепой и скорее всего – к счастью. — разумеется, справляешься. я и не смел в тебе сомневаться, всегда знал, что ты со всем разберёшься. но...— он набирает в грудь воздуха, поднимая взгляд с больших ладонях с собранными заусенцами и мелкими шрамами, на глаза, блеклые, как у сушёной рыбы. — у тебя умер отец, Минцзюэ. можешь даже не пытаться делать вид, что все идет по плану и ты в порядке. я не глупец. ему в принципе последнюю неделю казалось, что о том, что Минцзюэ не просто стал главой клана, но потерял последнего живого родителя помнил только он — всех остальных интересовало то, что несовершеннолетний наследник будет теперь делать, словно разыгрывается какое-то театральная постановка. результат, стоит сказать, превзошел все ожидания, но это не значило, что у него не было сердца. Лань Сичэнь встал, чувствуя на себе чужой взгляд. он знал, что ничего ему не слелают, никогда бы не сделали, поэтому садится близко, между коленями расстояние в полтора кулака. дальнейший план действий он не то, чтобы продумал, но принял решение ориентироваться по ситуации. минута, две, внимательный взгляд не сходил с него. три, четыре...Лань Сичэнь сдается. оставшееся расстояние преодолевается меньше, чем за секунду, а потом длинные руки обвивают чужие плечи. они уже делали так однажды, когда ещё во время совместного обучения в Гусу. Минцзюэ вообще не любил телесный контакт и все, что с ним связано, но ради него и Хуайсана терпел. а сейчас замер и ни единая мышца не дернулась .Сичэнь принял это за верный признак и прижал его ещё ближе, зарываясь пальцами в волосы. Минцзюэ не плакал, не всхлипывал, не размазывал безмолвно слезы по лицу. он замер так, пока Сичэнь осторожно прочесывал тяжелые волосы, пока Сичэнь говорил о том, что ему жаль, что Минцзюэ молодец, что им бы гордились, что он сам им гордится. Сичэнь не говорил, что все будет хорошо, но говорил, что он обязательно будет здесь, если вдруг понадобится. что Минцзюэ очень сильный, что сам бы так не смог , но при этом очень глупый и напоминал, что у него всегда есть он - диди. Минцзюэ постепенно расслаблялся, так ничего и не сказав.он молчал, смотрел в потолок, прятал взгляд, а в конце концов положил руку на руку Сичэня и сжал. в Нечистой Юдоли было тихо, непривычно тихо, когда юный глава спал на плече у наследника клана Гусу Лань