Не выдумывай себе ничего

Январь 1996, Азкабан В Северном море бушевал нередкий в этих местах шторм, но в их промозглых камерах с узкими прорезями световых окон у самого верха особой разницы в погоде не было. Лишь только отголоски рева моря и ветра. Внутри бездымно горели факелы, Тоня в неровном свете смотрела на нервную налившуюся чернотой змею на своей руке. Пожалуй, самое чистое место на ее теле, а чистоты души она лишилась очень давно. Научилась и всем трем непростительным, и порядочному количеству иных темных заклинаний. Ускорила земные пути не одной душе. И оказалась все же за них в Азкабане. Кто сказал, что дементоры забирают радость? Они просто раз за разом с хирургической точностью разрезают старые, давно затянувшиеся раны, заставляя не вспоминать, нет. Человеческая память — решето, она и самые приятные моменты покрывает сепией, делая неразличимыми цвета. Дементоры же заставляют счастливые картинки тускнеть, отходить еще глубже на задний план, поднимая вверх то, что хотелось бы забыть и порой уже успешно забытое, вытесненное. Принуждают проживать во всех красках вновь самые мерзкие эпизоды жизни. Отползать к стене, суча ногами, пытаясь одновременно удерживать задирающийся подол грубой робы вместо шелковой ночной сорочки и выскуливая сквозь слезы: «Нет! Дядя, пожалуйста, нет! Не надо!», чтобы упереться в угол и, сдавшись, тихонько подвывать на одной ноте, скребя каменный пол обломанными ногтями. И потом, когда жадные мрази, насытившись твоей беспомощностью и отчаянием, уходят, к жизни возвращает только то, что Рейнольд, дери его черти в аду, за все заплатил. Что он давно сгнил в своей могиле, а Тоня уже не девочка, и вовсе пережила уже отпущенный ему и оборванный ее руками срок, хотя тогда он ей казался древним стариком. Жаль только, что отмучился одним днем, а не страдал полтора десятка лет изо дня в день как она, окунаясь в свои шестнадцать, в свой первый раз. Последующие она уже и не плакала, просто покорно терпела. А ведь тогда еще, ее руки тряслись, когда она впервые направляла на ненавистного жалкого старика палочку с пыточным проклятьем, когда думала, заслужил ли он боли или … или это она сама — тварь неблагодарная, не помнящая добра. Змея, кусающая вскормившую ее руку. Ведь все с ее согласия, ведь он же давал ей выбор? Давал, ведь так? Она сама решила принять его джентельменское предложение, сама испугалась данного обещания, сама устроила безобразную истерику, а он, он был терпелив, аккуратен, предупредителен и безукоризненно вежлив. И только проникновенный голос Тома, удерживающего Рейнольда в качестве мишени, его мягкие увещевания помогли ей осознать в полной мере, что перед ней не благодетель вовсе, а старый похотливый насильник, который, раз уж ему не хватило альтруизма помочь девочке-сироте от широты души, мог бы поставить ее сперва крепко на ноги и взыскать долг позже, с ее совершеннолетием, в справедливом материальном выражении понесенных затрат — галлеонами, ну или чем бы она взрослая! решила уместным выплатить. Что он сознательно с ее детства ограничивал саму возможность стать независимой, сделав ее заложницей своего вожделения, что если бы ее мать умерла еще раньше, то ничто не остановило бы его надругаться над ней в 15, 14, 13… Где предел его преступной похоти, после которого так поступить с ребенком — можно? Это Риддл вложил твердости в ее руку, Он сделал из жертвы судью и палача. Это Он дал ей силу, о которой она просила. В Его руках сложился пасьянс из карт, которые безвольно осыпались у нее. Ведь просто понимания, что именно Рейнольд с ней делал, не хватило для того, чтобы вырваться из глубокого чувства вины и перед ним, и перед матерью, которая все это терпела до нее. Как будто она обесценивала всю ее жертву, положенную на алтарь будущего дочери. Но ее подростковый бунт был бы недостаточен, если бы Том не оказался рядом. И она пошла за ним, падая вместе во тьму всепоглощающей черной звезды, ведущей Тома. И не жалела ни одной минуты, ни, когда борьба за что-то превратилась в войну против кого-то, ни, когда она стала войной ради войны. Не как те, кто принялся изворачиваться, выползая из своих грехов как из старой шкуры. Не как прячущий глаза Малфой, на очной ставке с которым она подтвердила, что он был под Империусом, не желая доли сироты его сыну. Но сама она приняла выставленный ей счет, усмехаясь и не раскаиваясь, просто значит пришло время платить. Потому что Том пропал, и вместе с ним будто развеялась прахом та урванная, как будто нечестно, судьба, те почти сорок лет отсрочки за первый империус на ее палочке, так и не заставивший поклониться мышь, но полностью изменивший ее жизнь. И метку от Него она приняла с тем же желанием, как принимала все те другие, неизменно проходящие со временем к их обоюдному сожалению. Она хотела помнить, и змея, выползающая из черепа, как раз была тем необходимым, несмываемым доказательством реальности. Но и та замерла и потускнела со временем, пока, год как уже, по новой не налилась силой, и сейчас болезненно бесновалась на ее руке, зовя и обещая. Раздался грохот и факелы мгновенно погасли, задуваемые влажным порывом ветра. Там впереди тускло светилась прореха в стене, потом она заслонилась тенью, раздался звук удара и скрежет, потом вновь, и тут же зажегся белый шар света вверху. Люди, в таких знакомых масках, стали вскрывать одну за одной камеры. Хохотала Беллатрикс, гудели, переговариваясь, узнавая друг друга рыцари, Тоню подняли магией, чтобы не терять времени, переместили и подсадили в карету, внутри уже были Руквуд и все Лестрейнджи, экипаж качнуло и ударило с мерзким скрежетом о стену, потом вновь и вновь, карета заполнилась. Когда они полетели, Тоня вовсе отключилась от болтанки. Ее привели в чувства, когда они уже приземлились в ухоженном парке. Нервно прядали ушами впряженные фестралы, домовики поочередно выдергивали куда-то узников, и ее тоже тоненькая крепкая ручка уволокла в перемещение. Она стояла, замерев, посреди роскошно убранной комнаты. В зеркале отражалась растерявшая былую красоту старуха. Тощая, замызганная, в обтрепавшейся и заскорузлой от грязи робе, с неопределённого цвета спутанными полуседыми волосами. И боялась ступить шаг, будто сделай она его, и осквернит все вокруг себя смрадом, нечистотами и воздухом в легких, которым дышала все эти годы на пару с дементорами. — Выглядишь как пугало на Хеллоуин. Темный лорд шагнул к ней, отразившись за ее спиной в зеркале и скинув капюшон мантии. Встал за ней, высокий и неузнаваемый, если б не его давно уже красные глаза и все та же могущественная аура, которая обволокла, проникла в застывшие от азкабанского неизбывного холода сосуды и заструилась в них вместо заледеневшей крови. — Теперь побрезгуешь? — Раздевайся. Тоня костлявыми непослушными руками скинула тюремную робу и выступила из панталон. Он подхватил невесомое нагое тело на руки, шагнул через распахнувшуюся дверь в ванную комнату и опустил в теплую воду с цветочным ароматом. Скинул собственную мантию и стал аккуратно водить по ее изможденному телу пенящейся губкой. Она смотрела во все глаза на его безносое лицо, лишенный растительности череп, рот Тони против воли растянулся в улыбке, пересушенная губа треснула. — А ты… — Как и всегда идеален во всем. Тонкие пальцы с нечеловечьими когтями стерли дорожку крови с ее подбородка, коснулись губы, залечивая. — Ты будешь со мной. — Да. — Это опять не вопрос. И не выдумывай себе ничего.