Давайте будем жить - вперёд!

Упаковка сыра «Дружба» грустно валялась на углу стола, плавясь под весенними лучами солнца, забытая Мешковым. Он только что съездил на трамвае на центральный рынок. Всё как и всегда — под навесами с более холодной температурой домашнее масло, сметана, молоко, всё в свои банки, там же сыр, брынза, какой хочешь. Глаза разбегаются, приятный сливочный запах манит к женщинам средних лет за прилавками, набрать что повкуснее, попробовать по кусочку солёной-солёной брынзы, взять, да побольше, чтобы как в детстве радостно прийти домой и сделать тучу бутербродов из всех видов купленного сыра, докторской, краковской, ливерной колбасы и черного, серого хлеба, часть которого уже пошла на домашний квас. Сразу живот урчит, тянет, все эти вкусности заставляют сглатывать часто, оглядывать товар, прикидывать, где какая цена, и что получше взять в соотношении с качеством. Наполненные маслянистой, густой сметаной банки приятно оттягивают авоську, бутылка со свежим коровьим молоком звенит, соприкасаясь с баночками-маслёнками, сверху, приятным ароматом заставляя улыбаться, лежит хрустящий тёплый батон хлеба… Всё это будет приятным, конечно, не долго, ибо скоро всё дойдет до выбора овощей, там ещё фруктов немного, сухофруктов, а это уже не одна авоська, не один кило на руках и не один пройденный по рынку километр. Там уже заболит поясница, начнут тянуть плечи, руки, и какой бы ни был подтянутый, жилистый, подготовленный ко всему майор КГБ, но он не выдержит двух часов в обеденном зное среди множества людей и трёх авосек с продуктами. Майор, махнув рукой, выбрал с горем пополам более-менее твёрдые огурцы. Помидоры попались получше, яблоки пришлось пробовать у трёх продавцов, одни были кислее других, и какой бы наметанный не был глаз Мешкова, понять это он мог только откусив отрезанное наливное таким же уставшим мужчиной лет 70-ти, который поворчал, вытирая свой походный ножик, и сложил несчастному, скривившемуся от прошлых дегустаций Владимиру пару тройку яблок, которые наконец оказались по вкусу не так похожи на недозревшую хурму. Как вообще можно так выращивать, чтобы яблоки вязали язык и кислили, как неудавшаяся настойка? Мешкова часто мучили такие вопросы, особенно когда он стоял возле кирпичной стены, тяжело дыша, поставив три авоськи на пустой прилавок, никем сегодня не занятый, и ждал запоздавшего Егора, который пообещал благосклонно приехать и помочь с сумками. Майор вытирал рукой пот со лба, потому что платок был уже насквозь промокший, и уставше томился в кармане лёгких военных штанов. Весна выдалась жаркая, хоть март и был известен внезапной снежной бурей, но в Омске в этот год получилось не совсем так. Конечно, то, что Мешков пропотел, и дышал через рот, как собака, ибо даже стакан холодного кваса за пару копеек не помог охладить пыл, было не совсем из-за прямо-таки тёплой погоды. Нет, наоборот, только выйдя из дома Владимир замёрз, а вот вспотел уже, что логично, от долгой ходьбы, тяжёлых сумок и кучи людей, что ходят и дышат свежим воздухом, выпуская из лёгких горячий углекислый газ. Вот вам и мокрый Мешков, со смешной кудряшкой на красном лбу. Где там Летов нахуй? Было бы с собой что потяжелее кошелька и продуктов, Мешков бы ему надавал по башке, да только банки и бутылку ещё сдать можно, а овощи расквасить об эту непутёвую голову жаль, хороших денег это всё стоило. Грустно пожёвывая сухофрукт, майор буравил взглядом ближайший поворот, всё ожидая, когда из-за него, пробиваясь через толпу, выскочит взболомошенный Летов, лохматый весь, в какой-нибудь нелепой рубашке, загвазданных кедах и усыпанных заплатками штанах, но того всё не было и не было. Солнце было уже высоко, расходились постепенно бабушки, закупившись разными булками да плюшками для внуков, уставшие от жары. Только приходили засони, что проснулись недавно, к обеду выходного дня, тунеядцы, искавшие подешевле кваска или чего покрепче, чесавшие затылок и утирающие грязь с рук белой майкой, которую, конечно, уже нельзя было таковой назвать.. жёлтой, скорее… Мешков поправлял военную футболку, разглаживал камуфляжные штаны, стучал носком ботинка по асфальту, разглядывал свои же покупки, поджимая губы от голода и желания разорвать к чёрту несчастную авоську и начать как животное чавкать краковской и брынзой, разбрасываясь откусанными помидорами и закусить яблоком. Он зажмурился, сам от себя усмехнулся, потряс головой, подставляясь дуновению ветра, надеясь подсохнуть. Оставалось взять ещё мяса, которое как раз Мешков всегда покупает перед уходом домой, ибо иначе оно всё потечёт, разморозится, испортится ещё, особенно если летом в жару... да и по расположению прилавок с мясом был как раз ближе всего к трамвайной остановке, что вела до дома. Эх, была бы рядом телефонная будка, да был бы Летов дома, (Мешков очень надеялся, что Егор хотя-бы вышел из дома для приличия, хоть и опоздал) так майор взял бы трубку, да как высказал ему всё, что думает про его песенки, друзей нерадивых, про пьянки, про мнения о власти. Ой задал бы ему трёпку, ой надавал бы по шее, как ему когда-то в детстве отец за оплошности. — Васильич, бля, извини, правда.. — запыхавшийся знакомый голос раздался справа, поодаль от уха. Топот тонкой подошвы кед остановился прямо возле пустого прилавка. Быстрое дыхание сбито звучало уже ближе, чем голос до этого. Явился, не запылился. — Товарищ, без нецензурных выражений здесь, пожалуйста..! — рядом как раз прошли родители с ребенком. — Спасибо, что всё-таки соизволил прийти, Игорь, я тебя ждал всё-таки… — Мешков выглядел крайне недовольным, сложил руки на груди, постукивал пальцем себе по предплечью и грозно смотрел тёмными глазами. Был похож на бойцовскую собаку сейчас. Тоже дышал быстро, теперь хоть и не через рот, весь тёмненький, кудрявый, мокрый, грозный, напрягающий челюсти. — Ладно, ладно, эт... прости, я писал, там надо было.. короче и я время не посмотрел… а потом в трамвае ещё... — речь Летова как обычно лилась потоком, как вода в ручье, без фильтрации, зато без примесей, чистый, природный поток мысли. — Игорь, давай просто пойдём за мясом и ты поможешь мне отнести продукты домой, как я и просил, и всё, сейчас уже идти надо, людей — тьма тьмущая, уже разобрали всё наверное. — Мешков взял две авоськи, с овощами и с молочкой, и грозно направился в сторону мясной продукции. Летов осунулся, не смея перечить серьезному майору, и, схватив одну авоську с фруктами и сухофруктами потопал за грозным Владимиром, как за отцом, наругавшим мальца-сына, который баловался на людях. — Игорь, я тебя либо больше не попрошу, либо ждать не буду, придёшь к голой стене, а я уже сам дотащу и буду дома!.. И кормить тебя никто не будет. — правда пригрозил, правда наругал. Летов лишь грустно вздыхает, признав вину, и продолжает идти следом, оглядывая интересные, усыпанные кучей товаров прилавки. В конце концов, рынок не бесконечный, они приходят к прохладным навесам, к холодильным камерам, что громко дребезжат, к мясу на льду и к крупным, грозным мясникам, на которых Летов опасается смотреть. Мешков быстро выбирает у уже знакомого мясника разделанную курицу, сердечки и немного говядины, на самом-то деле в морозилке и так достаточно заморозки, это типичное для советских граждан, куда в нижней полке, окутанной кучей льда, без сала, пельменей и отбивных. Потому взял он немного, курицы больше всего, и то потому, что филе и бёдра — большие части курицы, если бы брал крылья, вышло бы по весу больше. В общем, Летову не пришлось долго ковырять носком ботинка камешки, ему тут же вручили авоську с купленным товаром и хлопнули по плечу, отправляя к выходу с рынка. — Ну всё, хорошо, Васильич, бывай, не пропадай, жду тебя, как пельмени закончатся, у меня заготовок ещё на всю твою жизнь хватит!.. — мясник добренько махал Мешкову, басисто смеялся, и, слава Ильичу Ленину, не спросил, что за мальчуган был с Майором, не дай Сталин, ещё сказал бы «это что, твой?)». Мешков уже успел попрощаться, так что спешно уходил за Летовым, не оборачиваясь, прихватывая покрепче авоськи. Товарищи вышли к остановке, осмотрелись, сели ждать. — Вов, извини ещё раз, а... я приду вовремя в следующий раз… — Егор исподлобья глядел на уставшего Владимира, грузно сидевшего на скрипучей деревянной скамейке. — Очень надеюсь на это, товарищ Летов… — и только майор поднял глаза, как ему пришлось сообщать, — вставай, Игорь, наш трамвай. Егор быстро вскочил, подхватывая три авоськи, вместо своих двух, пытаясь так искупить вину перед майором, и пробежал к местам, усевшись дожидаться Мешкова. — Всё мне за тебя делать. — Владимир пробубнил, осознавая, что придется сейчас платить из кармана не 3 копейки только для себя, а все шесть, иначе придется ехать рядом с зайцем, чего майор себе позволить не мог, потому благосклонно принес на соседнее сиденье не только себя и авоську с молочкой, но и вручил билетик, которых, как думал Мешков, Егор никогда и не видел, учитывая, как часто ездил не покупая оный. Патлатый смущённо промолчал, сунув билетик в карман до лучших времён (пока не зайдет кондуктор) и принялся наблюдать пейзажи за окном, слушая, как другие пассажиры, заходя на остановках, тоже покупают билеты, приводя в движение громкий автомат, и звеня копейками. Настукивал что-то себе по колену, держал авоськи на весу у ног, встряхивал головой, если вдруг ветер через форточку заставлял пряди лететь в нос, щекоча. Мешков же мирно наблюдал за спокойным, молчаливым Летовым, каким он был редко, и наслаждался, отдышавшись и давая себе отдохнуть под порывами прохладного ветра, которые сушили промокшие кудри. Приехали быстро, хоть остановок и прилично, Мешков не в центре жил, хоть и заработок хороший, всё-таки Майор КГБ (!), но квартира была возле части, потому находилась не близко к центру, как и Летовская, почти на окраине, даже неподалёку. Вывалились из скрипящего трамвая, звеня банками великомученической сметаны и попёрли домой, обходя лужи. Весенняя капель успокаивала слух, приятно текла дождевая вода по трубам, норовя оказаться в ботинке, впитавшись в носок. Послеобеденное солнце пригревало всё так же приятно, ласкало долгожданным теплом, мазало веснушками по лицам, подрумянивало кожу, питая полезными витаминами, красное, игривое. Дорогая сердцу звезда играла зайчиками, отражаясь от окон и радовала музыканта, заставляя его что-то вспомнить и напевать под нос, пока Мешков тяжело поднимался по лестнице и открывал дверь в уже знакомую Летову квартиру. Дом, милый дом. После долгой поездки, уставшие, но в хорошем настроении, товарищи ввалились в квартиру, и пока Летов, неловко напевая, разбирал сумки, Мешков потащился в ванную, готовый засунуть голову под холодный поток воды и булькать, отмокая там. Но позволил себе лишь аккуратно умыться, дабы не забрызгать протёртое недавно зеркало, помыть тщательно руки хозяйственным мылом, вытереться, встряхнуться, расчесаться, и в порыве охлаждения стянуть с себя мокрую футболку, оставив сохнуть. Ничего не подозревающий Летов пихал мясо в морозилку, как к нему зашёл Мешков, потеснив, открыл окно на балконе, прикрыв глаза постоял так, поймав резкий порыв ветра, и ушёл, оставив Егора в лёгком шоке и недоумении. Владимир пошёл проветривать всю квартиру, что-то прибрал, где-то убрал, поставил обувь в коридоре поровнее, отправил Летова мыть руки, сам принялся раскладывать овощи и фрукты, опять смущая Егора тем, как бесстыдно светит плотным прессом, хоть и не таким везде идеально подтянутым телом, но явно не брюзжащим, обвисшим животом, как у «работяг» которые едят больше в два раза, чем работают. А сидящий на работе за документами Мешков добился хорошего такого, жилистого тела, в самый раз, чтобы если надо что перетащить, в драку какую влезть или затащить очередного анархиста в машину… Летов вдумчиво намыливал каждый палец, смотря на пузырьки пены, медленно-медленно гладил по костяшке, закусив губу и хмурился, усиленно думая. А о чём — сам не знал. На том и кончили. Егор помыл всё же руки, вышел, когда Мешков уже выложил всё по полочкам холодильника, осталась только брынза и упаковка «Дружбы», которую майор купил в магазине под домом в начале своего шествия. Егор радостно подошёл к Мешкову, глянул в глаза, уже почти смирившись с тем, что футболка на нём отсутствовала, и схватившись за нож взялся пробовать брынзу, которую всё нахваливали бабушки у прилавков. — Хорошую взял? — Летов поморщился, понюхав кусочек. пахло солью и немного молоком, даже больше молоком, чем сыром. Егор всё равно не разбирался в брынзе, так что попробуй он любую, хоть хорошо солёную, хоть более пресную, ничего бы не понял, ему щас лишь бы живот набить, да пойти отдыхать на диван в майорской квартире. — Да, пробовал, хорошая брынза. в меру солёная, не пресная, как я люблю, как надо прям. — Мешков проводил рукой в воздухе, сводя брови к переносице в наслаждении от воспоминаний об этой головке сыра, которой ему отрезали одну четверть. Игорь выдохнул вбок от себя, будто водку щас выпьет, и съел кусок. Было и правда вкусно, чувствовалось, что сделано дома, с любовью… Егор блаженно прикрыл глаза, промычал, и убрал нож к раковине. — Да, хорошая. — Слизал с губ остатки соли и убрал наконец сыр в холодильник. Забыл только про «Дружбу». Увлеченно прошел вокруг майора, кивая ему на рассказы про то, какая пресная брынза была на соседнем прилавке, после какие были кислые яблоки аж у трёх людей, и лишь у деда он смог найти нормальные, перепробовав там все, потом начал жаловаться, как устал, и разговор увёл их в комнату отдыхать, под звуки поддакивания Летова на то, как жарко, утомительно, но всё же приятно ходить по рынку. Они улеглись на диван, точнее Егор прямо-таки упал, свесив ногу на ковёр, а Мешков, развалившись, сел с краю, смотря на лучи солнца на паркете, блестящий от бликов телевизор, слушая пение птиц и разговоры соседок под окном, которое майор недавно распахнул, а теперь было лень закрыть. — Спасибо, Игорь, что помог. если тебе не тяжело, я и в следующий раз тебя позову с собой. так и веселее и легче… продуктов-то много надо купить, а нести одному тяжеловато. — Мешков разразился на мернотекущую благодарность, спокойным голосом, уже не осуждая Летова, правда говорил от чистого сердца. — Да, казалось бы, такой мужик, а сам донести не может, просит тощего бунтаря)... — игриво заметил ехидный Егор, улыбаясь в ответ на слегка недовольный взгляд майора. И ткнул бедро Владимира ногой, коленом проезжаясь по штанам, скрывающим жилистые бёдра. Мешков поджал губы, крепко схватил Летова за колено и отвёл от бедра, грозно сведя брови, глядя глаза в глаза… Егор от такого взбрыкнул, забегал взглядом и угомонился, сглотнув вязкую слюну. Оба были голодны, но не смели встать, пока не дадут спинам, рукам и ногам отдохнуть от похода в центр. Отлёживались, смотря в потолок, изредка перекидываясь фразами, пока Летов опять не ткнул ногой майора, только теперь ближе к боку, сопровождая это фразой. — Вон, крепкий какой, хоть детей из пожаров доставай, защитник родины, примерный гражданин! а авоськи донести не может.. — Летов всё гнул свою мысль про то, какой гнилой Мешков внутри (или что он имел в виду.), что просит несчастного музыканта таскать ему вещи, хотя сам здоров, как бык, и может хоть сам взять всё, да ещё Егора прихватить… Патлатого опять схватили за ногу, потрясли чутка, задержали там руку. — Ты, Егорушка, шутки тут со мной не шути.. взрослые люди, всем понятно, что каждый может устать.. а ещё каждый захочет за помощь поесть продуктов подороже.... — Мешков наседал, всё же профессия брала своё, майор всегда должен быть начеку, хватать крепко, быть уверенным, уметь скрыться, и ещё многое, что очень восхищало Летова… — Да ну, Васильич, шучу-шучу.. спасибо тебе за это, что приглашаешь, что делишься. . — Егор пытался съехать с темы, поняв, что провоцировать так Владимира лучше не стоит. Но его колено всё ещё пребывало в плену. Очень сладком плену мозолистой руки КГБшника, которую так хотелось бы передвинуть с той же хваткой на своё бедро. Летов встряхнул головой, прогоняя дурные мысли. Вгляделся в тёмные глаза ГБиста. — Ладно, ладно, Игорь, только не пихай меня больше, и так на весь диван развалился. Нормально отдыхаем лежим, не порть малину. — Мешков по-доброму улыбнулся, отпустив всё-же ногу и закивал, откидывая голову на спинку дивана, давая Егору продых, прощая его. Что очень приятно в положении бунтаря, что в опасности перед майором гб. Летов задышал часто, успокоиться пытался, гладил уже похолодевшие руки, запястья, вырисовывал короткими ногтями следы по контуру вен, настукивал носком по ткани ритм на противоположной ручке дивана. А Мешков напевал что-то похожее на «Мой адрес не дом и не улица», а после перешёл внезапно к «Чёрному коту», чем слегка раздражал Летова, это ж всё попса 60-тых… Квартира слегка охладилась, было уже после полудня, Егора размарило отдыхом от жары и тот задремал, уложив щеку на ручку дивана, и закинув смешно руку на голову. А Мешков сидел и просто отдыхал от мозговой деятельности, что всегда поджидала его и на работе и при контакте с Летовым. Напевать советские песни и смотреть на солнечных зайчиков, вот что хотелось, и вот вся деятельность Владимира, который редко позволял себе вот так бесполезно тратить время, заниматься тунеядством. По его мнению общаться с Летовым — не бесполезно. Плоды были. Сладкие, текущие липким соком по подбородку, те самые моменты за сценой или в этом же зале, те самые, которые выбивают воздух из лёгких, обдают жаром, как в бане, и заставляют почувствовать твёрдость в брюках. Ну что за вздор — сидит майор, уважаемый человек, и вспоминает, как драл ремнём бунтаря на столе в своем кабинете. Долго потом приходилось объясняться, убирать погром. А вот это ведь сейчас Мешков и делал. сидел и вспоминал… Гладил бездумно страдальческую коленку Летова, которую он вместе со всей ногой закинул ему на бёрда, в сонном бреду жмурясь и ворочая носом туда-сюда. Владимиру было просто спокойно, тепло и уютно. Хотя казалось бы, с анархистом. С плохой компанией связался, был бы моложе, мама бы отругала, не одобрила такого друга, но Мешков сам уже в праве выбирать себе товарищей, потому очень по-дружески наглаживал чужую ногу от щиколоток до бёдер, нежно, медленно-медленно ведя рукой… Летов сонно помычал, заворочался слегка, пнул Мешкова другой ногой в поясницу, свесил руку с края дивана и продолжил спать, довольный своей раскоряченной позой. Васильевич лишь усмехнулся, мельком взглянув на телодвижения сонного дурачка, продолжив прожигать взглядом то пол, то жёсткий ворс ковра. В спальне такой же висит на стене, а тут лежит на полу. Сохраняют тепло, радуют глаз, делают вид квартиры типичным, таким, как у всех. Это Мешкова всегда успокаивало, но бунтарский нрав Летова иногда вносил что-то новое в жизнь правильного майора. иногда хотелось что-то внезапное, что-то совсем уж необычное и даже ужасное с точки зрения старого Мешкова, что ещё был не знаком с анархистом. Владимир старался отгонять такие мысли, но недавние воспоминания опять обжигали щеки стыдом. Как это, майор и со стоящим хуем, что лежит на бедрах распластанного под ним музыканта… Что бы сказали люди. А потом он плюет, делает, что хочет, и не жалеет. вспоминает с трепетом, как молодая девушка, что пребывает в экстазе от первой любви. Летов меняет Мешкова. Сразу начал менять и продолжает. Живот неприятно урчит, вырывая из лёгких, но тягучих, как мёд, мыслей, Владимир оглядывается, думая, стоит ли вставать и идти стряпать уже ужин, или ждать Летова, а то разбудит… И пока Мешков думает, Егор тычет с размаху ему в пах ногой, проезжаясь болезненно по привставшей под одеждой плоти, вызывая шипение сквозь зубы и резкий хват у майора. Ну это надо, во сне зарядить ногой в пах человеку. Майор вертит башкой, жмурясь, и хочет уж было стукнуть по ноге, да только это приведет к синяку и скорее всего разбуженному Летову, потому Васильич воздерживается и лишь с большим нажимом гладит колено. Летов как ни в чем не бывало, что для него так и есть, он-то спит, вновь чуть ворочается и, хрюкнув, дрыхнет дальше. Майору хочется покрыть его всеми обидными словами мира. Конечно, не матными, гражданин СССР так бы не выражался, но и ещё потому, что к Игорю хочется быть нежным. Мешков разглядывает красиво лежащие на чужом лице солнечные лучи, которые такого уставшего Егора сейчас не колышут, и хмыкает тихо, сам с себя вновь удивляясь. Такую глубокую привязанность и любовь он ощущает к этому дураку, к этому музыканту, к этому противнику родины. Сердце ухает, эхом с частотой в пару секунд бьётся в уши звук собственного органа, который сейчас предательски гонит кровь вниз. Владимир сглатывает, разминает шею в надежде успокоиться, и тихо рыкнув приподнимает летовские длинные ноги, вставая на диван на колени, нависая над спящим. Какой же кошмар он творит, какой же ужас происходит в квартире ГБиста. Ноги подхватывает, закидывает аккуратно себе на бедра, нежно кладет ладони на шею, гладит сквозь ткань вздымающуюся грудную клетку, ведёт дальше вниз, к бёдрам, дышит шумно. В комнате пахло весенним зноем, одеколоном и Егором. Последнее особенно будоражило голову Майора. Мешков загородил собой лучи солнца, греющие ему теперь спину, навис холодной тенью над панком, выглядел грозно, но внутри был мягок, пропитан любовью и желанием быть ближе. Летов бы от такого упал и не встал. Васильевич не знает, что дальше делать, мозг импульсивно дёрнул его поменять позу, продоминировать, а дальше-то что? Егор спит, как-то не по-человечески это, вытряхивать его сейчас из одежды, лапать, будить так резко, без его желания и ведома. Мешков неловко оглядывает всю ситуацию, положение ему нравится, вид расслабленного, уже знакомого лица приятен, но всё остальное, детали, факты. он жмурит глаза, ругает сам себя, стиснув зубы, и уже пытается отодвинуться, мягко отпустить Летова, как его резко притягивают к себе, прижимают к груди грудью, дышат мерно в лицо. Майор резко открывает глаза, оказывается вплотную к Егору, разглядывает его сонный, бледно-зелёный взгляд, облизывает губы быстро, хлопает глазами. В голове пока не щелкает осознание происходящего, но дыхание учащается. На подкорке пульсирует мысль «проснулся», но в лобную долю она не доходит, не загорается на коже вывеской, пониманием ситуации. — Что вы творите, Мешков, со спящими молодыми людьми.. неужто... — Летову не дают договорить, Майор затыкает его рот ладонью, со свистом выдыхая сквозь зубы, воспалённое сознание очнулось, наконец стало ясно, что от перетаскиваний ног Егор проснулся, и стыд окатил Владимира с головой. Васильевич, вскинув глаза к потолку, будто просит у бога прощения, но мысли его заполнены личным Иисусом, мычащим сейчас в ладонь и закатившим глаза. Вот блять. — Нет, Летов, я с тобой ничего не собирался делать. — Мешков серьёзно объясняет, хмурит брови тёмные, держит пальцами щеки, и тут же мажет взглядом по телу, замечая бугор у паха. Брюки бесстыдно сдавали Егора с потрохами, не успел проснуться, а уже встал. Но это и понятно почему… Игорь мычит в ладонь, вскидывает брови, чуть проскулив, Майор тут же убирает руку. — Вижу, вижу.. ха... — Летов призывно приоткрывает рот, проходится языком по губам, сглатывает громко, смазано вглядываясь в глаза перед собой. Вскидывает бедра, тут же ехидно улыбаясь. Мешков закашливается, мечется взглядом от паха до зелёных глаз. Ещё пребывая в растерянности, он бездумно гладит Летовские бока, дыша мерно. В голове мечутся мысли, как там на астрономии объясняли.? Как астероиды, или как планеты вокруг солнца. Разумом Мешков явно не тут, вспоминает про сверхновые, вакуум космоса. от стресса мозг отвёл сознание в сторону, пробудил более серьезные и чуть забытые воспоминания, чтобы отвлечь ещё больше, заставив думать о школьной программе. Летов вскидывает бровь, мельком осматривает комнату, положение лучей солнца на полу изменилось, теперь они отражались от стекла серванта, птицы за окном поют по-другому, какие-то улетели с веток под окнами, а какие-то прилетели, пылинки летают произвольно на свету в воздухе, играя в полёте. Оба отвлеклись. Не смотря на положение, немного неловкое, пошлое, приятное, оба думают о своём, не готовы ещё в адекватном состоянии признать, что они. имеют какие-то связи… подобного рода. Негоже это ни для Майора, уважаемого человека, ни для Летова, музыканта, известного в разных кругах. Что бы сказали люди? родные? друзья? коллеги? правительство? Ох, не понятно, как они ещё не прокололись, как Мешков ещё не был уволен, как продолжал заминать дело. Тут оно ясное, Егор не то, чтобы преступник, не тот, за кем стоит пристально следить, но это не отменяет того, что он всё же уже на карандашике, его имя и фамилия уже в куче бумаг, он уже должен быть на стрёме. Но имеет под боком, а сейчас над собой, очень удобный выход из ситуации — прикрытие самого работника КГБ. Почти одновременно они возвращают взгляды на лица друг друга. Летов насладился комнатой, уже вечереющим пейзажем за окном, расслабленно улыбаясь и чуть щурясь после сна, а Мешков насладился диваном, воспоминаниями о астрономии и мыслями, которые гложили больше всего — об их отношении друг к другу. — Ладно, Вов, голодный я.. ужинать пойдем. — Егор чуть взбрыкнул, приподнялся на локтях, спокойно смотря на Васильича, забив уже на возможную дрочку или обжимания. — Да погоди ты, Игорь… ещё не вечер. — Правда, был уже вечер, если приблизительно подумать, сколько мог проспать Летов. Но Мешков не о том… Он вдыхает полную грудь воздуха, медленно выдыхает, и в середине процесса опускается к чужому лицу, впечатываясь губами в губы. И у того, и у другого они суховаты после зимы, об уходе речи не идёт, этим девушки занимаются, а Летов, кусающий, так вообще с корками вечно. Но этот, чуть сухой, шершавый, почти безвкусный после сна поцелуй будоражит сознание пуще прежнего. Если учитывать, что прежде были отвлеченные мысли в попытке побега от реальности. Летов тянет руку к шее Майора, проходится по кадыку и обхватывает сбоку, пока Мешков хватается за футболку на боках, сжимая ткань в трясущихся ладонях. Приходится чуть пригнуться, вытянуть шею, но это удовольствие не сравнимо с небольшими неудобствами для Владимира. Летов во рту напористо шарит языком, без разбора тычет в зубы, дёсна, язык, чуть губу прикусывает, головой вертит. Так неумело, больновато, но так эмоционально, что Мешков судорожно выдыхает в поцелуй, более аккуратно вылизывая чужой рот. В телах разгорается жар, ещё приятный, не противный, потный, а тот, что от любви, от волнения. Оба глаза закрыли, брови свели, хватаются друг за друга. Мешков отстраняется от губ, облизывает собственные, мельком мажет взглядом по всей лежащей Летовской фигуре. Вздыхает рвано, садясь на колени на диване. — Кушать хочется, Вов… — А Игорь будто ничего и не помнит, и не знает, и не он это был вовсе. Да, он тоже дрожаще вытирает губы, тоже смотрит стеклянным взглядом чуть вбок от майора, тоже дышит рвано, но говорит сразу, тему переводит, явно пытаясь вернуться к изначальному положению, не забыв сути разговора до… этого. С какой-то стороны это и хорошо, что сейчас можно так удачно замять ситуацию, забыть, понять, простить, пойти на кухню спокойно. Но не стоит ли им продолжить. или обсудить их взаимодействия? Мешков и сам не готов ни к одному из дальнейших исходов, он взрослый, взрослее Летова, он самостоятельный, серьезный, но сейчас хотел бы, конечно, в душе, чтобы все эти проблемы и вопросы без ответов исчезли, чтобы всё разом просто было хорошо и понятно. Но не будет, с Егором — никогда не будет. Он в целом — нечто непонятное, концентрация непонятности, сам себя не может оценить здраво иногда, высказать конкретно свои мысли, цели, взгляды. И перевоспитать его уже никак. Мало, конечно, было сделано учёными выводов по поводу психологии людей, но все существующие майор изучал, вообще был вовлечённым в важные и интересные вопросы, исследования. Но со всеми его знаниями сейчас не мог понять, ни что ему сделать с собой, ни что сделать с Летовым. Тот крепко засел в кудрявой башке, вгрызся клыками, испил часть серого вещества, не хотел бы вылезать теперь. Хотя, Игорь и сам чуть поменялся, не только влиял на Мешкова и вносил непонятки и риторические вопросы, стал покладистым, понимающим, может, и раньше ему приходилось стелиться под какой орган, чтобы не вызывать подозрений, чтобы продолжать писать музыку, может, у него уже был опыт, и он знает, что надо иногда подлизаться, чтобы, по сути, остаться в максимально выгодном положении. Ведь что получает Владимир от контакта с анархистом? От сговора. Да ничего хорошего. Опасность быть уволенным и даже посаженным, непринятие в обществе, а может и расстрел. Да, стеночка бы решила его судьбу метко, чётко всё расставила бы. И Летов тут в максимально удобном положении, получает все блага цивилизации будущей социалистической республики… Но и тут всё ясно, кто не хочет устроиться получше, как бы и Мешков в хорошем месте засел, на должности с зарплатой достойной, с подработкой возможной, с хорошими коллегами, хорошим начальством. Это фактор выживания, занять комфортную и безопасную нишу, чтобы сохранить самого себя. А Егор часто мог отличаться самолюбием некоторым. Взгляд чуть помутнел, мысли проносятся в голове быстро, быстрее, чем речь, но размышления майора совсем далеко зашли, совсем. Летов помялся на месте и чуть вылез из-под Мешкова, поняв, что тот, видимо, не ответит. Но от движений под собой Владимир всё же очнулся, встряхнул головой, сожмурился и слез с тела, встав возле дивана. — Прости, Игорь, задумался, пойдем поедим. — За окном повечерело, небо мягко переливалось тёмно-синим, блестело плывущими перьевыми облаками, подсвеченными закатным солнцем. Блестели глаза зелёные вставшего перед ним анархиста, который руки в боки упёр и смело зашагал к двери на кухню. Мешков усмехнулся чуть, взглянул ему в спину мягко и пошёл следом, выпрямившись и подобравшись. Полы заскрипели жалобно, доски прогнулись, дерево — настоящее, когда дом был только построен, они приятно пахли новизной. Новые вещи всегда приятно пахнут. Только отстиранные после покупки одежды, только выбранная по размеру форма, только купленная в дорогущем магазине гитара, только померянные лакированные ботинки, только заигравший граммофон, только собранный шкаф. Летов реже чувствовал запах новизны. Одежда — из барахолок, от родственников, от брата, от отца, аппаратура — б/у, одолженная, друзей. Даже еда, и та уже где-то валялась, или украдена из-под носа Кузи. Кухня — не солнечная сторона, там уже стемнело значительно сильнее, чем в спальне. Омская ночь ложилась на дома меховым одеялом, прохлада окутывала ещё бродивших по улице людей и забиралась в форточки, воя лёгким сквозняком. Летов потянулся, оглядев в спокойном восторге помещение. Так приятно было, уютно, что он, как кот, защурился, заулыбался, хвостиком бы завилял, будь он у него. Пропустил Майора вперёд, а тот пошёл вытаскивать ингредиенты для ужина из холодильника, раздумывая, что он будет готовить, и это ещё на скорую руку. — Что будешь, Игорь? — Тот спрашивает, так и не выглянув из-за дверцы холодильника, от чего голос звучал чуть глухо. Уже успел вытащить хрена любимого, недавно купленного сыра, пододвинуть к столешнице чёрного хлеба. Компота бутылку в стекле выставил гордо, сам варил, пыхтел, сухофрукты, свежий виноград, кучу сахара. — Да не знаю, Вов, что сделаешь, то буду, не мне тут носом воротить… — Летов будто хотел продолжить некую мысль, но поставил неуверенную точку в предложении всё же, махнул рукой, стал кухню осматривать, слушая шебуршания в холодильнике. Владимир достал ещё огурца с помидором и масла подсолнечного. Получается, в голове уже складывалось меню: сыр с хреном на чёрном хлебе, классический помидорно-огуречный салат, заправленный маслом, компот в граненных стаканах и стопочка водки на десерт. Конечно, десерту Мешков усмехнулся в своей же голове. Ну а как без неё? Стоит в графине, грустит, пылится, одинокая, а, между прочим, тоже достаточно дорогая, хорошая. Да и Летов должен оценить, тоже пьет, да и много. Хотя майор знал, что скорее употребляет, чем пьет или курит. Стоило отмести эти мысли и приняться к «готовке» ужина, которая состояло лишь из собирания бутербродов. Что легче бывает? Ничего, потому Владимир уверенно начал ходить по своей родной кухне, резво брать тарелки, стаканы, рюмки, ножом-пилочкой резать хлеб, потом другим мазать хрен, третьим резать сыр. Ну прям как мама, только не хватало, по мнению Егора, ему фартука. Летов бы сделал бутерброды руками, ну или хотя-бы сжалился на один нож, а тут для каждого действия — свой прибор… Что было правильно, но в голову плюющего на всё бунтаря не укладывалось. Мешков быстро закончил. Сервировал стол под текущие слюни Егора и громкие сглатывания, отодвинул табуретку и дал сесть наконец за стол. Игорь потёр ладошки друг о друга, осмотрел жадно два своих бутерброда, облизнулся при виде холодного компота и окнул от рюмки водки на столе. — Вот это званый ужин, Вов… с.. спасибо ... — удивительно, как анархист вспомнил про это чудесное слово, но вспомнил ведь! А Мешкову как приятно. В общем, сели, да потрапезничали. Летов громко мычал, пальцы облизывал, украдкой глядел на кушающего Мешкова, всё ещё без майки, стопку влил под конец, насладившись всем, что дал ему Бог Владимир сегодня. — Ну, тут и тебе спасибо, Игорь, помог донести, компанию составил.. пойдем… — Владимира расслабила рюмка, которая готовилась превратиться в целую бутылку, но уставший Летов умотал в комнату под собственные «спасибовкуснонечтопросто» заплетающимся языком и этим остановил майора от опохмела утром, так как он пошел за музыкантом. На пол пути Егор остановился, развернулся на пятках и молча, точно пошёл назад. Майор встрепенулся, прислушался, выглянул из-за двери в комнату, став наблюдать. Может, сопрёт чего. или водку щас с горла… Мешков широким шагом дошёл до кухни, резким прыжком пересёк комнату и оказался у холодильника, за дверцей которого скрылся Летов. Заглянул туда… Игорь, гулко глыкая молоком из треугольного пакетика, бочком посмотрел в карие глаза, смешливо вздрагивая, пытаясь не засмеяться, чтобы не закашляться. Поглотив миллилитры настоящего коровьего молока, Летов отодвинул от губ упаковку и выдохнул, а после вдохнул тут же, изголодавшись по воздуху. По губам стекала белая жидкость, капли путались в короткой бородке, норовили упасть на футболку или пол… Мешков выдохнул облегченно, дёрнулся, следя за путём бедной капельки, и стёр её пальцем, машинально суя его себе в рот. Игорь вздрогнул один раз, от прикосновения, а потом тут же другой раз, от вида Владимира с пальцем во рту. слизывающим молоко. молоко с губ Егора… Летов громко сглотнул, и поставил упаковку на столешницу, чуть кивнув. — Ты чё это, Вов... я б сам… вытер.. — мысли и без того бешеного музыканта путались, и он чуть запинался, говорил с паузами, мычал. Сам не понял, зачем задал этот вопрос. Да пьяные они, вот и всё, вот и стёр, вот и сунул… — Да… это.. идём… — и для пущей уверенности схватил Летова за плечи, выводя из-за дверцы холодильника, хлопая ею в процессе покачивающейся ходьбы. Егор не рыпался, пожал плечами и шёл в этом мареве до комнаты, обнятый крепкими руками майора. Теперь уже точно дошли, майор оглядел комнату, выдохнул чуть тяжело, отпустил бедного музыканта и пошёл доставать из-под дивана подушки и постельное белье. Удобные места для хранения не пустовали, а в одном из них помимо простыней лежала маленькая игрушка змея-горыныча, аляпистая, цветастая, но до сердца трогающая. Пока Мешков пошёл в спальню, стелить, Егор наклонился к открытому хранилищу и вытянул оттуда плюшевую игрушку, сжимая в ладонях посильнее, но не сжимая, аккуратно держа. Улыбнулся ей, осмотрел три торчащие головы, крылышки и толстый хвост с чешуйками. Змей тоже приветственно потрясывал тканевыми крыльями, морды дракона выражали разные эмоции, но гордые, бравые. Всё как в сказке. Скрипнула дверь, Владимир ввалился, чтобы потянуть Егора спать, но увидел в его руках игрушку. Замер на секунду. — Игорь, да брось ты.. идём… — Мешков будто застеснялся, вроде хотел подойти, подхватить Летова, потянуть уже быстрее в комнату, но так и стоял в полу движении, заалев щеками. Анархист улыбнулся, усмехнулся даже, покачал головой и, сунув Горыныча подмышку, закрыл диван. Кгбист махнул рукой, понял, что нет смысла спорить, и пошёл в комнату, поковылял за ним Егор. Радостный, развеселённый, он скинул с себя брюки, переоделся в майку, которая уже обыденно лежала в квартире Мешкова, ожидая вечера. Майор же уже был топлес, скинул только штаны и упал в кровать, быстро кутаясь в простыню. Жарковато уже стало, и хозяин квартиры решил убрать шерстяные колкие одеяла. Не знал только, как по ночам Егор мёрзнет. А тот пока не жался, укрылся краем покрывала, уложил Змея рядом на подушку, и довольный уснул в позе мертвеца, с руками на груди. Мешков ещё посмотрел слипающимися глазами на того, но быстро уронил голову, развернулся на бок и захрапел быстро. Ни один из них даже не посмотрел на время, но уже давно свечерело, день был полон дел. В ночи, в полуночном холодке Летов прижался к Владимиру, отнял часть покрывала и в своё запутался по голову, будучи наполовину в реальности. Мешков замычал между храпом, но спать продолжил, уже отогретый. А Игорь согрелся, засопев.