Океан убитой веры

Темно. Лишь свет уличного фонаря освещал отдаленные участки улицы. Прохладный ветерок теребил передние пряди волос, заставляя белоснежную кожу покрываться сотнями мурашек. Тишина. Было слышно лишь тяжелое дыхание парнишки и шелест молодых листьев. Весна приносит с собой новую жизнь: всё расцветает, украшая города и сёла. Дни становятся длиннее, прогревая землю и не давая сильно охладиться воздуху ещё некоторое время после захода солнца. Даже в девять вечера на улице можно находиться в лёгкой кофточке, как это и сделал Хёнджин. Он сидел в саду уже около получаса, охлаждаясь после бурной тренировки. По крайней мере так думал его возлюбленный, готовивший ненавистный (для Хёнджина) ужин. На самом же деле Хван боролся со своими мыслями, которые сжирали мальчишку изнутри, не давали покоя ни на секунду. Он снова перестарался. Руки, да и в принципе всё тело, болели так сильно, как никогда до этого, но эта боль ничтожна, по сравнению с моральной. Парень бы с радостью заплакал, взвыл, пока никто не слышит, но он не может. Слёзы для него хуже тех десятков порезов, которые появляются на его теле чуть ли ни каждый день. Они просто не помогают. Всё начиналось с тихих истерик, но позже переросло в причинение себе боли. Сначала простые танцы, ради удовольствия, позволяющие забыться и уйти в этот мир движений с головой, но затем переросло в ужасающие тренировки, больше напоминающие пытки. Это могло продолжаться на протяжении шести часов с единственным получасовым перерывом и заканчивалось стертыми в кровь ногами и невозможностью подняться с кровати. Но и этого стало недостаточно. Негативные эмоции росли, преследовали на каждом углу. Проблемы со сном, питанием, друзьями, родителями, привязанностью, учёбой, доверием. Да, у него есть тот, кто его любит, но Хван боится; боится реакции на жестокую правду. Ох, если бы Минхо знал всё... если бы сам сделал первый шаг... Хёнджину было бы легче. Всё стало бы намного проще. – Малыш, иди кушать! – слышится из распахнутой входной двери. – Иду, – отвечает младший и пытается взять себя в руки. Осталось немного. Если перетерпит ужин, то дальше уже точно сможет расслабиться. Хван заходит в дом и направляется на кухню. В воздухе витает приятный запах запечённой картошки вместе с курицей. Приятный для всех, но не для него. Для парня просто тошнотворный. Вымыв руки, он присаживается напротив возлюбленного, который любезно наложил ему полную тарелку, дополнив чашкой чая. Хёнджин благодарит его и с улыбкой подносит первый кусочек ко рту. Вот и второй... но не третий. – Прости, Хо. Я не голоден, – Хван борется с желанием выблевать это здесь и сейчас и немного отодвигает тарелку от себя, с сожалением смотря на старшего. – Всё хорошо, ты наверняка просто устал. Выпей хотя бы чаю, полезно после тренировки. – Не хочется, я лучше пойду полежу немного, – ставит перед фактом младший и удаляется в свою комнату как можно быстрее. Да, у него есть личное пространство, место, где только он и никто больше. Они часто спят с Ли в комнате старшего. Там и кровать больше, и нет всякого "хлама". Комната Хёнджина больше похожа на склад. Здесь можно найти всё: от рабочей одежды и художественных материалов, до пустых коробок и строительных инструментов. Обычно Хван использует её в качестве собственной мастерской, но периодически остаётся ночевать в ней, будто намекая на то, что хочет побыть в одиночестве. И Минхо эту границу не нарушает; верит, что если вдруг что-то случится, то младший к нему пойдёт и не будет в себе замыкаться. А Хёнджин не понимает. Он думает, что не стоит на возлюбленного тяжести своей жизни перекладывать, к тому же не так уж плохо и живётся. У него с детства и по сей день было всё. Так на что жаловаться? Парень добирается до комнатки и закрывает дверь. Замка на ней уже давно нет так же, как и выбора. Он садится на край кровати и достаёт с подоконника канцелярский нож – вещь, которую использует во спасение. Приставив холодное лезвие к тонкому запястью, Хван ещё раз думает о своих слабостях. Он слаб, он жалок. После этого вроде как и безобидного действия, которое даёт толчок неизбежному, немного приподнимает лезвие и отводит в сторону, чтобы в следующее мгновенье молниеносно провести им по белоснежной коже. На месте своеобразного столкновения образуется красная полоса, из которой начинает появляться алая жидкость. Он откладывает холодное оружие на одеяло и хватается за приготовленные салфетки. Хёнджин ещё пару десятков секунд наблюдает за сочащимся красным пигментом и накрывает бумагой. Но это совсем не больно. Нужно больнее. Он вновь хватает лезвие, но уже не торопится. Для начала немного отодвигает салфетку, чтобы она не перекрывала доступ к ещё чистой, совсем неиспорченной, коже запястья. Затем вновь приставляет холодную полосу, немного надавливая, а затем и убирает. Остаётся красный след, лишь местами алая кровь пытается выбраться наружу. Траектория готова. Теперь нож вновь скользит по этому месту, но уже мучительно медленно и более сильно впивается в кожу. Это больнее, особенно когда дело доходит до самого кончика лезвия. Он царапает больше всего, доставляя желанную боль. Легче стало, но ещё не до конца. Хочется больше. Предмет канцелярии опять оказывается в уверенной руке; салфетка падает, а на её месте теперь красуются три глубоких пореза. В этот момент дверь открывается. Хёнджин мгновенно оборачивается на вошедшего. Минхо заходит и видит это. Ножик выпадает из дрожащей руки. Не показав никаких эмоций, Ли сразу же уходит, оставляя Хвана одного вновь. Это то, чего оба боялись больше всего на свете. Хёнджин смотрит на трясущиеся руки и не может поверить в происходящее. На пол скатываются алые капельки, вперемешку со слезами страха. Он снова всё испортил. Возвращается Минхо минуты через две, уже с перекисью и бинтами. Старший безмолвно садится сзади, кладёт принесённые вещи рядом и обнимает, выглядывая из-за плеча и оценивая тяжесть повреждений. Приказывает закрыть глаза и начинает обрабатывать, слушая тихий скулёж и шипение, быстро заматывает и обнимает ещё крепче. А Хёнджин за руки его хватается и тяжело дышит. Жмётся; дрожит как осиновый лист и боится отпустить. Парнишка в теплых объятьях утопает, в крепких руках плавится. Минхо вслушивается в его рваное дыхание. Замиранием сердца отзываются пропущенные вдохи, когда Хёнджин будто бы забывает дышать. "Прости меня, Хо," - раздаётся тихий голосок где-то под ухом, заставляя старшего притянуть к себе хрупкое тельце ещё сильнее. – Ты ни в чём не виноват. Малыш, всё хорошо. Скажи, когда будешь готов поговорить об этом, я не буду торопить. Просто помни, что я всегда готов поговорить с тобой на любые темы. Только с тобой и ни с кем больше. Ты всегда для меня на первом месте. Ты мне веришь? М? – Прости, хён, прости, я не должен был... – Чщщ, не говори так. Всё хорошо, ты молодец. Ты очень сильный, но мне бы хотелось увидеть все твои стороны. В этом же нет ничего плохого, верно? – Нет, – прошептал Хван, но Минхо его не слышал, а вернее не хотел услышать этот ответ. – Мне нравится, когда ты открываешь свои чувства и эмоции мне. Нравится, когда ты не сдерживаешься. Нравится, когда обнимаешь и позволяешь себе плакать. Хочется провести так вечность. Хёнджин носиком в шею утыкается, жадно вдыхая родной запах, а глаза поднять боится; боится увидеть напротив осуждение и неприязнь. И мир словно рухнул. Вокруг тишина давит на нежный слух. Она сваливается огромным комом на бедные уши. Хочется рассказать всё: как не мог заставить себя делать хоть что-то, пока не устроит выброс гормонов. А затем долго сосредоточиться на одном деле не может – тело болит, каждая травма о себе напоминает. Но язык окаменел. А Минхо будто понимает и ничего не говорит. Ждёт, пока Хёнджин сам на контакт пойдёт. Ждёт, когда решится о тяжестях на душе рассказать, и всё сильней притягивает, отпускать не собирается. И время будто застывает: тянется бесконечно долго. Веки тяжелеют и Хван погружается в беспокойный сон. Глаза открывает лишь ближе к восьми утра. Он в комнате у Минхо, но самого хозяина нет, зато слышен его приятный голос за запертой дверью: с кем-то говорит, и Хёнджин лишь глаза прикрывает и надеется, что бы это его не касалось. – Ты проснулся? – слышится приближающийся голос. – Да. – Как себя чувствуешь? – Нормально, – коротко отвечает Хён. – Нормально как вчера или получше? – Не знаю. Сколько время? – Почти восемь. У кого у тебя сегодня сессия? – У профессора Ян. – Я отпрошу тебя, – Минхо направляется обратно к двери, но останавливается, вновь оборачиваясь на возлюбленного, – прошу, отдохни сегодня. – А ты пойдёшь? – Нет. Хочу остаться с тобой. – Нет необходимости, всё нормально. – Это не обсуждается. Как рука? – Нормально. – А если честно? – Минхо продолжает выпытывать правду. Пока не узнает, точно не отстанет. – Болит. Немного. – Кушать будешь? – Нет. – Давай хоть немного, – пытается уговорить Ли. – Меня подташнивает, – через силу признаётся Хёнджин. – Почему не сказал? – Это не серьёзно. – Серьёзно. – Нет. – Да. – Нет. – Иди сюда, – Хо ближе подходит и руки протягивает. Хёнджин к нему подползает, на колени встаёт и шею старшего руками обвивает, лицом в плечо упирается и вновь в тихой истерике содрогается. – Пойдём в ванной посидим? Под тёплой водичкой? – Д-да, – Хван ногами старшего обхватывает и пальчиками за свободную футболку хватается, повисает и отдаётся в сильные руки. Минхо с места сдвигается; идёт по направлению в нужную комнату. По дороге целует порозовевшее ушко и по спине поглаживает, когда готов опустить парня в ванную. В сухой ёмкости с него одежду стягивает, нашёптывая что-то мягким голосом, слёзы младшего вытирает. Воду тёплую включает, направляя приятные струи на любимое тело. – Сделать теплее? – Нет, мне хорошо. – Скажи, когда будешь готов поговорить. – Смысла нет. – Ты боишься, так чего же? – Твоей реакции. – Ты мой воздух, моя жизнь. Любимый, давай между нами не будет неозвученных проблем и вопросов. Давай не будем осуждать за такое? – Не говори так. Мне просто, мне... Мне так больно... – Хван вновь глаза прикрывает не хочет читать в глазах напротив жалость. Она ему не нужна. Только не от возлюбленного. А в ответ молчание. Тяжёлая тишина повисает в воздухе; давит на горла обоих и отступать не хочет. – Я накупался, хочу вылезти, – неожиданно Хёнджин заявляет, словно ничего до этого и не было. – Сильно больно? – Да, – холодно бросает, будто все уже в прошлом. – Помоги встать. – Погоди, я... помогу тебе нормально помыться, – останавливает Хо, а потом тихим голосом добавляет: – Прости, не знаю как себя вести, чтобы тебе больно вновь не сделать. Ты только скажи – я сделаю всё, но молю, не молчи! – Тогда возьми меня в свои руки, верни меня к жизни, заставь почувствовать нужным хоть кому-то, – шепчет младший. Он словно разбитая фарфоровая кукла. Красив, но сломлен, и мечтает, что его не выбросят, а продолжат любить и беречь. – Доказать свою любовь? – Не называй это любовью. Я тебя не достоин. – Не говори так! Ты лучшее, что у меня есть! – Тогда делай что хочешь. – Например? – Что угодно, только будь ещё ближе. – А ты позволишь? – Всё, что хочешь. Минхо нежно руку сквозь теплые струи запускает и до мягкой кожи осторожно дотрагивается. Пару раз по чувствительной плоти проводит и наблюдает, как возбуждение увеличивается. Орган Хвана не очень большой, спокойно в кулак умещается. Парень от удовольствия голову запрокидывает и глаза прикрывает, отдаваясь моменту. – Будет неприятно. Мой малыш потерпит? – задаёт Минхо вопрос риторический перед тем, как первым пальцем в сжатое колечко мышц ворваться. Рукой в волосы пушистые зарывается и к себе для поцелуя притягивает. Младший на это лишь стонет тихонько и немного в спине выгибается, тая в надежных руках. Растяжка проходит болезненно: смазки мало. Хо решает не мучить беднягу и быстро из ванны в комнату уносит. Там, подготовленную на всякий случай, нужную консистенцию разыскивает и вновь к желанному телу нежно прикасается, руками по коже блуждает. Хёнджин на эту щекотку тихим смехом отзывается и в глазах его огонёк счастья разгорается. Одной рукой Ли шалость продолжает, а другую вновь к ягодицам тянет, чтобы в следующую секунду смазанным пальцем внутрь протиснуться, постепенно добавляя второй, а затем и третий. В штанах старшего уже совсем тесно. Хван в ощущениях тонет, когда Минхо впервые за долгое время в него входит. Горячие стеночки член обхватывают и отпускать не хотят, объединяя тела в единое целое. Это всё ощущается таким правильным... Они созданы друг для друга. Старший делает первый толчок. Небрежный, но очень желанный. Нижний в ответ голову запрокидывает, пальцами за простыни цепляется и позволяет тихому стону с приоткрытых губ сорваться. Для Ли это словно зелёный свет – толчки частоту набирают. Член по простате ударяется, отправляя Хёнджина в мир наслаждения, на что тот в спине выгибается на столько, что ещё пара миллиметров, и Минхо уверен, что парень позвоночник повредить может. Старший за бедра к себе ближе подтягивает и под тем же углом входит. Беспорядочные толчки стонами и шлепками тел сопровождаются, создавая своеобразную мелодию, которую жаждали оба. Член вновь в узкое пространство входит и Хван уже не выдерживает: сжимается весь и глаза зажмуривает. Дрожит, и в то же мгновенье струйкой спермы живот свой пачкает. Хо ухмыляется этой милой картине и через пару толчков выпускает своё семя внутрь возлюбленного. Выходит и ещё пару секунд за вытекающей струйкой наблюдает. Затем мигом вытирает беспорядок салфетками и бельё на обоих натягивает. Парня в домашнюю одежду одевает и про себя не забывает. Знает ведь, что потом холодно стать может, а Хёну время, что б подумать, скорее всего пригодится. Теперь с теплой улыбкой падает рядом, теребя милую щёчку напротив. Хёнджин в это время от оргазма отходит и зачем-то тихонько шепчет "Прости". Минхо его вновь в поцелуй утягивает, но младший руками в грудь упирается и отталкивает со всей силы. – Я не достоин, – парень сидячее положение принимает, и Ли за ним повторяет. – Лучше бы мама тогда и вправду аборт сделала, она ведь хотела! Бесполезный кусок мяса, идиот безрукий, – Хён сквозь слёзы говорить продолжает. – Вижу, что шрамы остаются, но вновь по тем же участкам ножом вожу. У меня куча загонов и проблем в жизни, так как такого можно любить? Это было ошибкой. Моё существование было ошибкой. Прошу, не стоит оставаться здесь. Я не хочу и тебе сделать больно. – Замолчи! – крикнул Минхо, вставая на ноги перед парнем, и с такой же громкостью продолжает: – Ты хоть понимаешь, что несёшь? Хван, да что с тобой не так? Ты потрясающий парень, идеальный партнёр, надежный человек! Так почему ты говоришь мне всё это? Это же ложь! Неправда! Слова вроде бы и добрые, но этот тон... Хёнджин вскакивает, парня от себя отталкивает и в ванную убегает, словно огонь от воды, ловко замыкаясь. Корзину с бельём и несчастную табуретку ко входу тащит, дверь пытается забаррикадировать, а потом в дальний угол на пол садится и голову руками обвивает, оттягивая волосы в разные стороны. Слёзы одна за другой беспощадно из глаз льются и колени трясущиеся мочат. Голос свой не бережёт: кричит и ревет во весь голос. И истерика отступать не хочет, словно это не он проплакал сутки напролёт. Но вдруг в голове что-то перемыкает. Как-то на подсознательном уровне парень лезвие искать начинает. Сначала взглядом, а потом руки к бритве новой тянет. Но тут дверь отворяется, а баррикада разбивается вдребезги. Минхо к нему несётся и злощастный предмет на пол подальше откидывает, а младшего хваткой мёртвой хватает. – Поехали в больницу. – Ага, а потом в психушку? – Нет, не отдам я тебя. Без согласия никуда не оформят. Просто поговоришь со специалистом, он поможет. Да даже если нет, то просто выскажешься. – Незнакомцу...? – В этом суть. Этот человек увидит тебя пару раз в жизни. Он забудет про тебя через месяц после сеанса, поэтому бремени на нём не будет. А тебе легче станет. – А что, если я жить не хочу? – Но ты ведь хочешь? – Я не знаю. – Вот у психолога и узнаешь. Пойдем собираться. – Сейчас!? – Да. Потом ведь поздно будет. У меня знакомый есть, к нему запишу, окошко найдётся. – Но тогда моё бремя... – Давайте вы об этом поговорите? Ему парень всё высказывает и хорошо обоим. – Правда? – Ну конечно! – Хо... – по щеке скатывается одинокая слезинка. – Что случилось!? Болит что-то? – Я люблю тебя.