Фиктивно влюблены

      Ненавижу семейные праздники. Особенно в окружении десятка вооруженных до зубов журналистов, мечтающих состряпать очередную гаденькую статейку в своем журнале. Издержки папочкиной профессии. Больше пафоса — меньше чувств.       Со стороны выглядит правдиво настолько, что я даже верила лет до десяти. Потом выросла и с головой окунулась в мир, насквозь пропитанный лживым лицемерием. Главное правило — улыбаться при любой ситуации, даже когда хочется выть от обиды. Прям как сейчас.       Пореву как-нибудь потом. Слезы, как-никак, ценный ресурс. Грех так бездарно тратить. Можно будет напомнить папуле, что мама опять не прилетела на мой день рождения. Пустить слезу, потопать ножками. Итог — очередная дизайнерская сумочка в коллекции.       Мерзко? Быть может, не спорю, но это мой прогнивший пафос, который не понять тем, кто вырос в нормальной семье. Не им судить.       — Долго будет продолжаться всё это мракобесие? — продавливает Лука с каким-то сдавленным звуком, не отрываясь от бегущих за машиной охотников за сенсацией. — Чувствую себя рыбкой в аквариуме.       — Расслабься и получай удовольствие. В доме будет ещё хуже.       Мой сообщник хмурится, от чего между бровями залегает глубокая морщинка. Рановато. Ему всего двадцать один.       — Как думаешь, если я сейчас выпрыгну на полном ходу, они побегут догонять выяснять причину или продолжат марафон, чтобы спросить лично у тебя?       Гад.       Стараясь не сорваться, прикусываю щеку. В детстве всегда помогало. Физическая боль заглушала реальность.       — Если ты так сделаешь, то, клянусь, я лично закапаю тебя в каком-нибудь парке, перед этим загасив твою не начавшуюся толком карьеру. Поздно включать заднюю.       — Злая ты.       Я все чаще ему поражаюсь. Злая. Тоже мне, нашелся голубь мира. У самого-то рыльце в пушку так, что не отмоешь. В машине он со мной катается отнюдь не за искреннее спасибо.       Деньги. Всё решают несчастные бумажки. Пара тысяч франков в день. Ровно столько стоят его принципы.       — Хорошей никогда не прикидывалась, — отбиваю со скрипом. — Для этого есть безотказные барышни, причиняющие справедливость и добро.       Говорю это и на тонкие губы смотрю. Целоваться придется. Иначе никто не поверит в наше маленькое представление. Люди хотят пошлости.       Что я делаю? Собираюсь обмениваться слюнями с едва знакомым человеком только ради блестящей репутации семьи. Им, видите ли, нужно поддерживать имидж «наша дочь идеальна во всем». В учебе, спорте и, разумеется, личной жизни.       Фатальный провал. Я пообещала пригласить на ужин своего любимого человека, но жестко обломалась. Признаться родителям равносильно самоубийству.       — Как с тобой Сабрина общается? Ей нужно памятник при жизни ставить, — язвительно резюмирует Лукка. — Тебя можно терпеть только за очень большие деньги.       — Думай, как хочешь. Твое мнение не имеет значения. Ведь ты никто.       Последнее выдаю с максимальным пафосом. Пусть обидится. Плевать.       — Вот видишь. Хлоя, ты даже разговаривать нормально не научилась. Стыдно.       Он отворачивается обратно к окну. Тонированные стекла надежно скрывают нас от любопытных глаз. Тем лучше. Не нужно лишний раз изображать влюбленную идиотку.       — Как думаешь … — не выдерживая его молчаливого протеста, первая иду на мировую. — Нам поверят?       Особо не надеюсь на ответ. Лукка демонстративно игнорирует. Это почему-то задевает. Разве мне важно, что там происходит в его черепной коробке? Нет. Тогда зачем? Сама понять не могу.       — Возможно, если ты перестанешь воротить нос. Им ведь, по сути, не важно. Вчера ты рассекала под ручку с Адрианом, сегодня со мной. Кому какая разница?       — Мы друзья детства, — хриплю севшим голосом.       — Разумеется. Никогда не сомневался! — продолжает издеваться он.       Бесит.       — Заткнись, пародия на музыканта, — цежу угрожающе. — Иначе я за себя не ручаюсь. Устрою тебе эффектное появление пинком под зад.       Ожидаемо ссоримся. Не впервые сегодня. Молча отворачиваюсь, смотрю на гладко выбритый затылок водителя, старательно изображающего из себя пустое место. Тень.       Вдох. Выдох. Справлюсь. Других вариантов не предвидится. В любом случае, Лукка Куффен не самый худший вариант.       — Нам придется целоваться, — говорю как бы между прочим, мысленно готовясь к очередной порции насмешек. — Иначе не поверят.       Лукка удивляет. Вместо смущения или подтрунивания выдает четкое и уверенное:       — Нет. Поцелуи — это про чувства настоящие, искренние. У нас чистый фарс.       Надо же, принципиальный какой!       — В детском саду, может быть, в реальной жизни всё намного проще. В кадре нужны счастливые влюбленные, а не высоконравственные девственники.       Хочу ли я его поцеловать? Не знаю. Никогда не вкладывала глубинный смысл в такие простые вещи. Жить намного проще, если немного скорректировать понятия «хорошо» и «плохо». Почему нельзя жить моментом? Кому какая разница, скольких ты целовал и сколько раз целовали тебя? Легко соврать. Никто не проверит.       — Я всё тебе сказал. Никаких поцелуев.        Призвав на помощь всё свое высокомерие, напускаю насмешливо-недовольный вид, осознавая, что ситуация стремительно выходит из-под контроля.       — Всё понятно. Ты просто не умеешь и боишься опозориться, — открытая провокация, но по-другому с ним никак.       Понятия не имею, какие идейные фанатики занимались воспитанием Лукки, но вывести парня из состояния равновесия не представлялось возможным. Грёбанная кирпичная стена, об которую можно часами биться, пока не расшибешь черепушку.       — Хлоя, мне не шестнадцать. Такими дешевыми трюками дури кого-нибудь другого.       Возмущенно цокаю языком.       — Я настолько тебе противна?       — Дело не в том противна или нет, ты симпатичная девушка, когда молчишь, вполне даже красивая…       — Договаривай! — требую скорее из вредности, знать истинную причину совсем не хочется.       Вдох. Выдох. Держимся. Мысленно уверяю себя, что сдержусь.       — Понимаешь, этого недостаточно. Целовать человека, к которому ничего не чувствуешь, неинтересно.       Неинтересно? Так, блин, поцелуй — это же не квест. Простая биология. Если повезет, то и немного химии. В остальном — обыденный процесс. Попался же святоша! Только монашеской рясы не хватает для полного комплекта. Не удивлюсь, если она у него есть.       — Хорошо. Раз ты такой весь из себя правильный, так уж и быть, не будем портить твою белую душонку, — злюсь или наоборот прихожу в себя после недолгого ступора. — Не могу сказать, что горела желанием обслюнявить рот. Обойдемся как-нибудь платонической любовью.       Ничего страшного. Хочет играть в детский сад — поиграем. Других вариантов всё равно нет. Жили же как-то в восемнадцатом веке, когда не то что за руку взять — подышать в сторону объекта страсти грешным делом было.       Лукка явно хотел сказать в ответ что-нибудь неприятное, но не успел. Машина остановилась.       Один… Два… Три… Представление начинается.       Тело пробивает мелкой дрожью, стоит только выбраться за пределы теплого салона. Не подставь Лукка вовремя руку, тотчас бы позорно растянулась перед толпой жаждущих хлеба и зрелищ журналистов. Мне страшно до одури, мать вашу, так, как не было ещё ни разу в жизни.       Происходящее похоже на сон психопата, какого-то извращенного шизика, помешанного на американских фильмах ужасов, где в самом начале расчленяют главную героиню или ей прямо в лоб прилетает лезвие топора. Омерзительно.       Страх сковывает в липких объятиях, до боли сжимая грудную клетку. Пульс за сотню. Мир стремительно теряет краски, превращаясь в цветник, месиво. Передвигая ногами, скорее по привычке, стараюсь хоть немного улыбаться. Губы растягиваются в неестественно широкой гримасе то ли безграничного счастья, то ли вселенского ужаса.       Ловушка захлопнулась. Мы не отвечаем на вопросы, не останавливаемся поболтать с компанией кутюрье, маячащих у входа. Тотальный игнор. Со стороны выглядит так, будто мы не замечаем никого, кроме друг друга. И нам с радостью прощают эту выходку. Ведь мы до безумия влюблены.       Пожалуй, впервые за всю жизнь чувствую себя неуютно под прицелом десятка объективов. Лукка же, наоборот, во всю красуется, то и дело приобнимая меня за талию. Должно быть, со стороны выглядим эффектно.       Одетый во все черное он и обтянутая полупрозрачным желтым шелком я, похожая на шарнирную фарфоровую куклу рядом с ним.       На все вопросы также отвечает Лукка, постоянно шутя с корреспондентами. До моего воспаленного сознания долетают только обрывки фраз: «так скоро», «любим друг друга», «пока не задумывались». Особо не придаю им значения, пока очередной охотник за сенсацией не начинает расспрашивать про Агреста.       — Ах, слухи, как же без них, — кокетливо хихикаю, старательно изображая вовлеченность в разговор. — Честно, понятия не имею, почему весь Париж так мечтает о союзе Буржуа и Агрестов, но, поверьте мне, это все беспочвенные фантазии. Мы просто друзья детства. Следующий вопрос.       Вакуум вокруг меня стремительно рушится, впуская все новые и новые очертания. Вопросы сыпятся рекой, и мы едва успеваем отвечать. Особенно долго об истории знакомства, то и дело добавляя все новые подробности для большей убедительности. Работает безотказно.       В какой-то момент замечаю поблизости Сабрину в строгом черном платье с открытой спиной. Ловлю полный молчаливого неодобрения взгляд. Ещё одна любительница говорить правду. Кажется, правдолюбы почкуются с опасной скоростью. Человечество рискует сдохнуть от занудства.       Не обращая внимание на недовольство подруги, затягиваю её в кадр. Благо, сильно извращаться не приходится. Сабрина никогда не откажется засветиться на первой полосе новостной сводки.       Им плевать на еле стоящую на ногах меня и порядком уставшего Лукку. Экзекуция с прессой продолжается ещё добрую четверть часа. Только после этого нас запускают в огромный банкетный зал.       Папуля не изменяет традициям. Ресторан оформлен в стиле «больше блеска — меньше смысла». Куча позолоченных подсвечников, столиков с дорогущими скатертями и мое любимое — официанты в масках. Фирменный стиль.       Мама, стоящая под руку с отцом, отвешивает гостям комплименты и парочку однотипных вопросов о жизни ради минутного обмена любезностями.       Мне нравится на них смотреть. Не кричат, не ругаются, улыбаются. Со стороны выглядят счастливыми. Можно ненадолго поверить в их любовь. Поверить в то, что у нас нормальная семья.       Но хорошего понемногу. Завтра мама опять улетит на съемки, как обычно, забудет попрощаться с утра, ограничившись сухой смской, а отец закроется в кабинете с кучей документов. И хорошо, если вспомнит, что у него вообще есть дочь.       Замечая мой растерянный взгляд, папа делает едва заметный жест, подзывая нас для семейной фотографии. Впервые за вечер искренне улыбаюсь и чуть ли не силком тащу Лукку к родителям.       — Клара, ой, Хлоя, вставайте с Адрианом сюда, — щебечет матушка. — Мой мальчик, ты так похож на отца! Кстати, где он? Не припоминаю, чтобы видела его сегодня. Хотя столько гостей, сам понимаешь, голова кругом.        Штирлиц ещё никогда не был так близко к провалу. А пламенная речь мамы не осталась без внимания, и несколько репортеров, хитро переглянувшись, уже хотели было открыть рот, но я была быстрее:       — Мама, это Лукка — мой любимый человек. Оставь свои глупые попытки свести меня с другом детства. Мы с Лукой любим друг друга.       Лицо родительницы поочередно исказили гнев, возмущение, шок и досада. Кажется, начинающий музыкант в зятья, по ее мнению, не годился. Её проблемы.       Хотела сенсацию? Пожалуйста, получите и распишитесь. Уже предчувствую эти заголовки: семейная драма на ужине Буржуа.       — Хлоя, как это понимать?! — шипит мамуля мне на ухо. — Это что за выходки?       — Мадам Буржуа, Хлоя говорит правду. Мы действительно очень любим друг друга. Влюбились с первого взгляда как в фильмах, понимаете? И мы будем вместе, нравится вам это или нет.       Со стороны послышались восторженные вздохи и сдержанные овации. Интересно, Лукка в драмкружок ходил до того, как решил, что будет насиловать чужие уши своей музыкой?       Сейчас самое время пустить слезу, бросившись любимому на шею. Но, в отличии от некоторых, я актерским талантом не страдала. Зато у мамы его хоть отбавляй. Мадам Буржуа попыталась изобразить то ли предсмертные конвульсии, то ли приступ эпилепсии. Неправдоподобно.       Даже папуля не поверил. Подхватив под руки плохую актрису, шепнул ей что-то на ухо, от чего лицо маменьки исказила очередная презрительная гримаса.       Странная женщина. Хотела, чтобы я пришла в компании обаятельного симпатичного парня? С большой натяжкой Лукка на эту роль подходит. За неимением лучшего прошу довольствоваться тем, что есть. Однако такой вариант маму не устраивает. Спектакль продолжается.       Благо на горизонте появляется мсье Агрест и мамуля не решается продолжать. Вместо этого срывается с места, позабыв о недавней трагедии.       — Надеюсь, ты потом мне все объяснишь? — шепотом спрашивает папа, пока наше трио позирует для фотографа.       — Конечно, пап, — едва слышно отвечаю. — Так было нужно.       Он молча кивает напоследок и возвращается к маме играть роль порядочного мужа.       Не успела обрадоваться, как мсье Агрест, не выдерживая гостеприимства хозяев, поспешно удаляется, оставляя маму в опасном для моего положения одиночестве. Впрочем, долго страдать она не собиралась. Крутанувшись на пятках, взяла курс на нерадивую дочь.       — Давай сбежим?       Заблудившись в собственных мыслях, не сразу соображаю, о чем он говорит.       — Даже не думай. Нельзя, — рычу, бессильно цепляясь пальцами за край его пиджака.       Глупая до безумия идея.       — Давно ты такая трусиха? — его теплое дыхание щекочет макушку. — Давай. На счёт три.       Волна адреналина проходится по телу. Он не посмеет. Никто никогда так не делает. Нельзя. Табу. Нормальные люди так не поступают. Хотя в отношении Лукки «нормально» вряд ли можно сказать. Этот парень ненормальный.       — Нет, — противлюсь из-за всех сил, крепче цепляясь за рукав.       Ему плевать. В глазах застыли смешинки и что-то непонятное моему воспаленому сознанию.       — Один.       Сердце бьется с бешеной скоростью.       — Ты сумасшедший, — язык не слушается.       — Два.       Мне отчаянно не хватает воздуха.       — Придурок, только попробуй, — протягиваю дрожащим голосом.       Страх отступает, и на его место приходит спектр новых чувств. Сладкое предвкушение, отравляющее разум.       — Три!