Фортуна

Это началось в самый неожиданный момент. Они смотрели какой-то ужастик про апокалипсис, обнимались и хихикали над нереалистичными моментами. А потом Уену приснился кошмар, он не мог от него проснуться до тех пор, пока Сан не начал трясти его за плечи и почти что скулить от испуга, цепляясь холодными пальцами за плечи Уена. За окном включились сирены. За окном горел их родной город. *** Уен пинает дверь, распахивая ее и сразу же выставляя вперед себя биту, увитую колючей проволокой. Тихо. Дом пустой. Уен все равно не убирает оружие и на всякий случай кладет руку на висящий на бедре пистолет. Он бесполезен в закрытом пространстве, но так было спокойнее. Этот пистолет ему дал Сан, а значит это его талисман удачи. Уену нужно найти консервы, бинты и, если внезапно повезет, медикаменты. Сан начал шмыгать носом, отмахивался, что просто реагирует так на постоянное нахождение в пыли. Вот только сейчас середина осени, и если они разболеются — то умрут. Уен не находит в доме ничего, что двигалось бы и издавало булькающие звуки поэтому выдыхает с облегчением, начиная осматривать все полки и ящики. Находит только какие-то консервы, он не до конца понимает, пригодны ли они в пищу, но все равно закидывает в протертый рюкзак. Тяжело выдыхает, потирает лоб. Хотелось пить, но в бутылке, которую он взял с собой — почти пусто. Нужно найти воды, по идее этим сейчас и занимается Сан, который никогда не говорит, куда устраивает вылазки. Сколько бы Уен ни ругался, сколько бы не истерил — Сан лишь мягко улыбается и говорит слишком твердое нет. Уену нужно возвращаться, он ориентируется по солнцу, чем оно ниже — тем эти твари активнее. Бродят в поисках хотя бы еще одного живого человека, чтобы порвать на куски, сожрать и поглотить. Уен даже спустя, кажется, год не верит в реальность происходящего. Не верит, что теперь умеет стрелять, не верит, что чуть не лишился ноги, — отделался ампутацией двух пальцев, — из-за заражения и невозможности нормально обеззаразить рану. Не верит, что даже несмотря на увечья, постоянную усталость и незнания их будущего, они все еще живы. Оба. Когда Уен возвращается домой, Сан уже там, ставит воду в импровизированный холодильник, оставив на столе одну небольшую бутылку, зная, что Уен всегда залпом поглощает воду после их вылазок. Завтра у них день отдыха, день, когда они притворяются, что ничего не изменилось, читают друг другу книги, обнимаются и даже целуются, если воды хватает на то, чтобы почистить зубы. — Как ты себя чувствуешь? Не ранен? — Сан мнет ноющие плечи Уена, пока тот пьет, а тот лишь кивает потом. Он чувствует себя немного опустошенным, больше чем обычно, обнимая Сана молча и зарываясь куда-то в шею, пока отросшие волосы Сана щекочат ему нос. Уен почти перестал говорить, вместо этого постоянно слушая: не скребется ли кто-то в их дверь, не шуршат ли мертвые ноги по их полу. Он не может остановиться слушать, лишь изредка возвращаясь к своему былому облику, читая книги вслух и вступая в дискуссии, которые провоцировал Сан. Сану было важно видеть и слышать, как Уен разговаривает. Сан отстраняется чтобы залезть в свой рюкзак и достать оттуда, какого черта, закупоренную консерву с засахаренными ананасами. Уен не знает в какой момент именно он находит себя с ананасом во рту и слезами, стекающими по его щекам. — Я люблю тебя. Он целует Сана по всему лицу кажется миллионы раз, оставляя после себя ощущение тепла и нежности. — Я люблю тебя. Сан целует в ответ, касаясь своими губами потресканных и покрытых корочками губ Уена, так, словно это их первый или последний поцелуй. Они доедают ананасы на двоих и ложатся спать в обнимку. Уен просит разрешения раздеться: они спали одетыми на случай, если придется бежать, на случай если они вновь не найдут спокойствия. Сан соглашается с трудом, гладя кожу Уена грубыми ладонями и покрывая лопатки поцелуями, по всем родинкам, по всем шрамикам. — Я люблю тебя. Спасибо, что ты со мной. Спасибо, что ты жив. Сан проводит носом по вдовьему пику на шее Уена, улыбается в еще один поцелуй. Они живы, потому что они вдвоем. Они живы лишь по удивительной удаче. И пока эта удача улыбается им двоим, и пока хотя бы один из них дышит — они по-настоящему живы. Оба.