Попробуй забрать меня в свои владения

      Я просыпаюсь от боли в руках — не могу не отметить, что она приятная. Запястья горят, тело ноет, как будто я пробежала сто километров ночью, колени неистово пекут. Но мне приятно, даже очень. Приоткрыв один глаз, я сразу же его закрывая, зарываюсь носом в темно-красную наволочку. Но у меня нет таких наволочек. Как нет и черных кружевных ламп на потолке. И обои в моей квартире нежного персикового цвета, а не темного фиолетового.       Я делаю судорожный вдох, находясь лицом в подушке, и замечаю легкий запах цитруса и корицы. Я понимаю, что происходит, но принимать это — я не желаю.       Справа от меня слышится движение, через мгновение теплая рука обхватывает мою талию, притягивая к себе, к горячему телу. Во всех смыслах горячему.       — Юкари, с добрым утром, — мурлычет прокуренный голос.       — Господин Хайтани, не думаю, что это утро доброе.       Он хмыкает и сильнее сжимает мою талию. И до меня доходит важный факт: я обнажена и он тоже. От такой новости мои глаза непроизвольно закатываются до боли в черепе.       Но момент моего копания в себе и осуждения за ночь, был прерван касанием носа по уху. Предательские мурашки. Это приятно и… возбуждающе.       — Мне больше нравится, когда ты стонешь «Господин Хайтани», — он продолжает гладить мою талию и зарваться носом в волосы, попутно целую все к чему может дотянуться.       Часть меня разрывается от сюрреализма ситуации, от того, что я два года игнорировала заигрывания Рана, а вторая — возбужденно кричит, что ей нужно продолжение сумасшедшей ночи.       И что мне теперь сказать своему боссу, чья личность — младший брат Ранa?

***

      Мне пришлось работать с тринадцати, чтобы оплатить больничные счета матери и отца. Мы получали пособие — повышенное — но его не хватало на двух инвалидов и девочку-подростка. Мои родители были исследователями, и долгое время они изучали местность в Нагасаки — они хотели узнать все, что произошло с землей, людьми, природой после трагедии и войны. И за любопытство они заплатили своим здоровьем.       Сначала я работала почтальоном — мы жили в небольшом поселке, где все знают друг друга — у знакомого родителей. Платили немного, но на еду хватало, на базовые лекарства и вещи — тоже; одежду можно было подшить, а если следить за состоянием обуви — то можно ее дольше проносить. Но одежду и обувь я иногда получала от милейшей старушки по соседству, чья внучка была на три года старше меня.       Дальше я продала свои игрушки, книги с дурацкими рисунками, сделаные моей рукой. Я выращивала цветы на заднем дворе и продавала их, зарабатывая на один день для нашей семьи.       Так продлилось до шестнадцати, пока меня не взяли в небольшой, но приличный ресторан, где я работала официантов в двойную смену. Нужно было улыбаться и быть приветливой — не так уж и сложно. Я перевелась на домашнее обучение, чтобы успевать все, и даже в огромным количеством работы и подработок, я была пятая в классе по успеваемости. До сих пор горжусь собой.       В том ресторане я проработала до двадцати лет, и мне предложили перевестись в ресторан побольше и престижнее. Моя должность сменилась на администратора. Я согласилась, как только увидела насколько поднимется моя зарплата, потому что со временем цены на лекарства и лечение вырастали, а зарплаты стояли на месте — инфляция и все такое. Мне нравилось работать в том ресторане. И посетители там были вежливее и коллеги более приветливые, да еще и два выходных, которые я могла потратить на работу в цветочном магазинчике возле дома.       Оглядываясь на себя двадцатилетнюю, я понимаю, что перестала заботиться о себе и общаться с миром. Я махала рукой на слова мамы о том, что я должна пойти в колледж, завести друзей и свою семью. Я знала, что мне нужно было и это — здоровые родители.       Должность администратора включает в себя умение работать с деньгами, и мне пришлось за несколько дней научиться базе всех студентов финансового факультета. А дальше — опыт и упорство.       В один вечер в ресторане была встреча каких-то высокопоставленных личностей, где я была и администратором и официантом. Мои надежды на хорошее окончание вечера разбились от асфальт, когда одна официантка разлила вино на посетителя.       — Я прошу прощения от лица ресторана и этой девушки. Нам жаль и ресторан оплатит химчистку, так же мы хотели бы предложить вам любой напиток или блюдо за счет ресторана, — с легкий улыбкой говорю я, прийдя на помощь перепуганной коллеге.       Мужчина пьяно пробормотал недовольства, но выбрал виски и гордо пил его весь вечер. А вот его собеседник после инцидента смотрел на меня любопытными глазами. Он обменивался, скорее всего, своими наблюдением обо мне с третим мужчиной, у которого был маллет с черно-фиолетовыми прядями.       Я испуганно втягиваю в себя воздух, когда на мое плечо ложиться рука. Я поворачиваюсь и вижу того самого мужчину с маллетом.       — Вы ведь администратор? — у него приятный голос и черты лица.       — Да, — с улыбкой говорю я. — Какие-то проблемы с блюдами? Или обслуживанием?       — Нет-нет, все замечательно. Я Хайтани Риндо.       — Минадзава Юкари, — я делаю поклон. И только сейчас замечаю татуировку на его шее, от чего меня пробирает холодный пот.       — Юкари, ты не могла бы взглянуть на эти документы. Их мне дал ваш директор, — он протягивает мне выписку из банка.       Я пробегаюсь глазами по цифрам и списаниям и нахожу несколько ошибок. Я отправляю отчеты раз в две недели, но эти бумаги — я вижу впервые. Пока я разглядываю цифры, Риндо разглядывает меня и в моей голове проносятся мысли, кричащие бежать и не оглядываться. Но я, как-никак, профессионал, и потому цепляю легкую улыбку и делюсь своими наблюдениями.       Риндо кивает, но не смотрит на листок, и я понимаю, что он специально дал мне его. Но зачем? Проверить? Хочет убедиться в том, что я хороший администратор? В голове лишь одна мысль: «Главное не лишиться работы».       — Чýдно. Ты подходишь, — говорит он.       Я несколько раз хлопаю глазами, как студенты на первой сессии. Я совру, если скажу, что мне не страшно. Этот парень пугает, но только тем, что состоит в Бонтене, а так — он притягательная личность.       — Я предлагаю тебе новую должность — мой секретарь. По глазам вижу, что ты догадалась кто я. Соглашайся, зарплата в три раза выше будет, плюс бонусы и премии.       — Почему я? — такой банальный и глупый вопрос, но он ведь появляется у всех в такие моменты, разве нет?       — Потому что у тебя смазливое личико, ты разбираешься в цифрах и, скорее всего, можешь быстро решить любой вопрос. А еще тебе отчаянно нужны деньги на лечение родителей.       Это действительно выгодное предложение. Но криминал и убийства? Мои родители или мои чистые, не запачканные кровью руки?       — Мне нужно будет кого-то… не знаю, убивать? — спрашиваю я.       Риндо моргает и хмыкает, глуша этот звук кашлем. Это было некрасиво и я презрительно сжимаю губы. Если я задаю банальные вопросы, это не означает, что я глупая или недальновидная, это обычная осторожность.       — Только в целях самозащиты, если нужно будет. Но хочешь помереть — пожалуйста, но до этого, будь добра, выполняй работу. Так что?       Через два дня я сидела с Риндо в одном кабинете. Я просматривала документы и выделяла ошибки, параллельно делая кофе себе и принося виски Риндо. С ним было приятно работать: мы сидели в тишине, изредка спрашивая друг друга о чем-то. Не смотря на то, что я была и официантом и администратором, я предпочитаю тихую работу, где общаться нужно по минимуму.       Моя идиллия быстро закончилась к началу пятого дня работы в офисе Бонтена, когда в кабинет пришел брат Риндо. Ран громкий и не собранный, ему не хватало усидчивости, чтобы закончить работу, поэтому он спихивал ее мне, широко улыбаясь. Скорее всего, он посылал какие-то импульсы (жалости) этой улыбкой, но они отбивались от меня, разбиваясь об пол.       — Прекращай, — не выдержав говорит Риндо. — Это мой секретарь, иди к своему. Ой точно, она сбежала, потому что ты достал ее.       — Ей не хватало дисциплины и она не желала делать больше работы.       — Ты хотел сказать, что она не желала лежать больше твоей работы, — ухмыльнулся Риндо.       Между ними началась перебранка, в ходе которой по кабинету стали летать бумажки и скомканные листочки. Кажется, там еще карандаш полетел.       Я начинаю смеяться из-за этой ситуации, забыв про профессионализм и маску, которую стоило бы носить на такой работе. Спохватившись, я вытираю слезы, появившиеся от смеха и опускаю голову. Но сами Хайтани начинаются смеяться и я не могу сдержать улыбку.       После этого Ран стал заходить в кабинет брата чаще, и большую часть времени, он просто отвлекал меня разговорами, шутками, звал на обед или прогуляться по открытому балкону. Я слушала его, изредка рассказывая свою историю или новую шутку. Но дальше «босс-подчиненная», я заходить не собиралась. Хоть Ран и вел себя открыто со мной днем, у меня есть представление, чем он занимается — и с кем — по ночам.       Намеки на свидания и быстрый секс появились практически сразу. Ожидаемо, но каждый раз я давала от ворот поворот, ссылаясь на работу, родителей, усталость. Некий страх того, что однажды я прямо ему скажу, что секса у нас не будет, забирался ко мне в голову и осел там. Это значит, что закончатся разговоры и перерывы на кофе, прогулки по балкону и поток шуток.       Так длилось долго. Казалось, временами он терял ко мне интерес и забывался в других людях, но я чувствовала пронзительные взгляды на себе. Понимание, что он злится даже на брата, заставляло меня чувствовать себя неважно. На одном из вечером, куда я попала как секретарь и спутница Риндо, Ран весь вечер ходил злой, огрызаясь на присутствующих и кидая злобные комментарии в лицо людям.       — Может ты согласишься хотя бы на одно свидание? Это уже не возможно терпеть, — как-то сказал Риндо.       — Позвольте мне побыть немного грубой, — он кивнул, внимательно слушая меня. — Я понимаю, что мой социальный статус где-то в трущобах, а ваш и вашего брата — на вершине Эвереста. И это чудо, что я могу тут работать и общаться с вами, оплачивать лечение родителей и просто жить, не заботясь о том, что бы поесть и где достать хотя бы двести йен на день. Я не глупа и понимаю, что для господина Рана, всего лишь игрушка, коих у него было множество. Мне бы хотелось просто выполнять свою работу и не быть чьим-то интересом. Прошу прощения, если показалась грубой.       Риндо кивнул на это и продолжил заниматься своими делами. Больше мы к этому разговору не возвращались. И я заметила, что интерес Рана ко мне уменьшился. Ликование, которого я ждала от такой новости, не было.       А потом умерли родители с разницей в час. Я просиживала дни около пустых, холодных кроватей, вдыхая запах лекарств, старости и смерти. Я рыдала, билась от пол, кричала и умоляла о чем-то. Во время моей истерики я поняла: смысл моей жизни умер, при чем во всех смыслах. И от этого, я ревела сильнее, громче, отчаяние.       Не помню сколько я просидела на холодном полу в комнате родителей, но кто-то поднял меня с пола и отнес в машину. Мои рыдания прекратились, оставляя за собой лишь всхлипы и судорожные вздохи. Я почувствовала мягкий плед на себе и под шум двигателя я уснула.       Голова ужасно болела, когда я открыла глаза в незнакомом месте. В горле пересохло, глаза болели, кисти болели от тех ударов.       — Поспи еще, — послышался тихий голос Рана. — Ты устала, Юкари, отдохни.       — Я у вас дома? Мне так неловко занимать кровать.       — Не переживай об этом. Мы дома у Риндо, — он положил руку мне на лоб. — Ну вот, у тебя нормальная температура. Перепугала же ты меня, — Ран убрал мой локон за ухо.       — Простите, — выдавила я.       — Не думай об этом, просто отдыхай.       Через несколько часов Ран отвез меня ко мне домой. Дома я приняла душ и переоделась и, впервые за несколько дней, уснула без слез на глазах.       Дни проходили, я работала, параллельно скорбя по родителям и надеждам, что утратили свою форму со смертью мамы и папы. Изредка, ночами я придавалась своей боли и утрате, рыдая и крича в подушку и глуша алкоголь, а утром с улыбкой заходила в кабинет и принималась за бумаги.       Ран не отставал и продолжал звать на свидания, прогулки по балкону, да и в целом занимал мое личное пространство. Я игнорировала его улыбки и шутки, назойливые взгляды и пошлые мысли, что рисовались на его лице. Холодная маска слетала как только я оставалась одна. Мое лицо улыбалось отражению в зеркале глупой, такой подростковой улыбкой, похожей на детскую влюбленность.       Так продолжалось до вечеринки, устроенной Коконоем. Это выглядело, как обычный дружеский вечер, но цель этого вечера — подписание договора, в суть которого меня не посвятили. Без разницы, главное — тут весело и есть мои любимые конфеты.       — Юкари, — протянул мое имя Ран, — как дела? Как тебе вечер?       Он выглядел прекрасно с зачесанными волосами и рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Мечта любой свекрови. Да и любой девушки. Пьяный взгляд обводил мои черты лица, тело, останавливаясь на открытых ключицах и горле. Глаза горели желанием, ровно как и мои. Но я не могу и не буду — я знаю свое место и оно не рядом с Раном.       — Все прекрасно, господин Ран. Веселитесь?       — Мне стало лучше, как только я заговорил с тобой. Пройдемся? — он кивнул на панорамные окна во всю стену, которые выходили в прелестный сад.       На улице душно, насекомые летают как умалишенные, стараясь выхватить побольше крови. Вдалеке поют цикады и слышатся проезжающие машины. Мы шли в тишине до скамейки под яблоней. Какофония запахов приятно била по рецепторам: яблоня, запах ночи, свежие цветы. И цитрус с корицей.       Со скамейки отрывался вид на ночной Токио, мерцающий всеми цветами, которые вообще существуют. Люди живут и наслаждаются, бегут с работы к семье или — к друзьям в бар. У них есть переживания и радости, страхи и надежды. У меня, пока что, нет ни надежд, ни радости.       — Очень красиво, — пробормотал Ран.       — И правда, — я повернулась к нему и застыла. Он смотрел на меня. Как дышать?       Ради всего святого, я забыла, как дышать.       — Прошу, хватит на меня смотреть. Мне неловко, — тихо сказала я.       — Почему? Почему ты избегаешь меня? Даже сейчас, — его холодные пальцы коснулись моего лица. Это самое приятное, что было в моей жизни.       — Господин Ран, вы ведь и сами понимаете почему. Где я, а где вы. Не требуйте от меня того, что я не могу вам дать. У меня ничего нет, кроме долгов, переживаний или терзаний. У меня даже образования нет, — я так долго держала это в себя, что теперь не могу остановиться. Будь что будет. — Я работала до боли в спине, чтобы прожить еще день и купить лекарства родителям. Бросила школу, не поступила в колледж. Почему я? Я не прошу многого, я прошу лишь дать мне возможность работать, спокойно работать. Мне больше не нужно, — я тяжело сглотнула, — работать так много, потому что родителей нет, но все же у меня остались кредиты за лечение и долги. Может у меня и нет образования и миллионов на карте, но у меня есть мозги, которые, к слову, работают и я прекрасно понимаю, что являюсь для вас лишь очередной игрушкой или загадкой, которая не дается вам в решении.       Я горжусь собой, потому что всю свою тираду я говорила абсолютно спокойно, смотря ему в глаза. И я не заплакала. Умница, Юкари.       Ран рассматривает мое лицо, изучает его черты, запоминает. Он молчит, но кусает нижнюю губу. Оторви глаза от губы, Юкари, не будь пубертатным подростком.       — Игрушка? Загадка? — нарушает он молчание. — Юкари, ты правда думаешь, что я потратил два года ухаживаний, чтобы получить тебя и выбросить через день? Ненаглядная моя, ты очень, очень сильно ошибаешься, — он приблизил свое лицо к моему и оставил невесомый поцелуй на щеке. — Помнишь тот день, когда мой брат предложил тебе работу? — я кивнула, боясь произнести хоть слово. Боясь, что он остановит свой шепот. — Неужели ты забыла, как я смотрел на тебя тем вечером? Я попросил Риндо дать тебе место секретаря, чтобы видеть тебя каждый день, чтобы залезть к тебе в голову и поселиться там. Навсегда поселиться. В твоих очаровательных глазах плескается вопрос: почему тогда я не предложил тебе работу? Потому что мой секретарь — близкий знакомый Манджиро и я не смог его спихнуть куда подальше.       Он замолкает. Наши лица близко, слишком близко. Я вижу каждую ресничку, пятнышки на зрачке, чувствую цитрус и корицу. Люблю цитрус и корицу.       — Ненаглядная моя Юкари, позволь мне сделать первый шаг.       Это вопрос в воздух, потому что Ран не дождался моего ответа. Теплые губы накрыли меня и я судорожно вдохнула воздух, задыхаясь и горя от происходящего. Так мало воздуха, так жарко. Такие неземные чувства. Я точно еще жива?       Его ладони обхватывают мое лицо, прижимая меня к себе ближе. Я понимаю, что сжимаю его рубашку одной рукой, а второй держу за затылок, купаясь пальцами в его волосах. Я провожу ноготком по затылку вниз-вверх, на что получаю стон и дрожание Рана. Он меняет позу, ставя колени возле моих бедер так, чтобы он возвышался надо мной.       Его язык танцуем с моим танго, заставляя меня прогнуться в шее ниже, глубже, сильнее. Его рука исчезает с моего лица, отправляясь исследовать мое тело, ищущее касание и ласок.       — И в лучших снах такое не снилось, — шепчет Ран, обводя носом мой подбородок. Он открывается от меня и смотрит.       И я понимаю что он видит. Раскрасневшееся лицо, тяжелое дыхание, горящие желанием глаза. В воздухе стал летать новый запах — запах возбуждения.       — Это лучш… — он не успевает сказать, я перебиваю:       — Мне всегда было интересно как выглядит твоя квартира.       Мне без разницы, как выглядит его квартира, когда мы заходим — нет — вваливаемся в нее. Мое лицо горит, ровно как и тело. Мало воздуха, мало прикосновений. Много пространства между нами.       Меня будто разрывает на части от удовольствия и надежды — я будто начала дышать впервые за долгое время. Словно прикосновения к моим волосам и щекам, талии и спине — все, что нужно было для блаженства и спокойствия.       Ладони Рана гуляют по моему телу, опаляя кожу и забирая очередной тяжелый стон. Мои губы болят от поцелуев, но мне так страшно прекращать это, словно сейчас все исчезнет, канет в Лету и я снова стану прежней: унылой, тревожной Юкари.       — Как Рай. Ты чертов Рай, — шепчет мне на ухо Ран и я понимаю, что мы в его спальне.       Его рубашка пропала еще в гостиной, волосы растрепались еще сильнее, глаза горят желанием и грехом. Я чувствую как меня покидает платье и я остаюсь обнажена перед ним. Это взгляд заставил меня забыть как дышать. Он смотрит на меня так, словно я — новая Афродита, так будто никого лучше меня нет. И я верю, я упиваюсь такой властью всего секунду.       — Ты мне доверяешь? — он смотрит в мои глаза, лаская пальцами талию, грудь и спину.       — Да, — мне даже думать не пришлось. Я верю ему.       — Прекрасно. Ненаглядная моя Юкари, руки за спину.       И я складываю руки на пояснице, покорно смотря на него. За такую покорность, меня награждают томным поцелуем. Я чувствую, как, приятная на ощупь веревка обволакивает мои запястья, бедра, грудь. Она не давит и не причиняет боли, лишь сковывает движения и забирает ту власть, что была у меня несколько минут назад. Но я лгу себе, ведь он все еще в моей власти, хоть связана здесь я.       Ран отходит на шаг назад, оценивая свое творение. Меня. Я понимаю, как выгляжу и это заставляет меня мокнуть, подобно дождливому сезону в Японии. Я сижу на кровати Рана на коленях, связанная мягкой веревкой. Мой макияж давно испортился, глаза горят желанием и возбуждением, рот приоткрыт из-за нехватки воздуха.       Кончиками пальцев Ран ведет от моего горла к бедрам, смотря мне в глаза. Прикосновения почти незаметны, но такие приятные и горячие. Его пальцы рисуют линии, понятные только ему, на моем животе, опускаясь ниже. Мне пришлось громко вдохнуть в себя побольше воздуха, когда пальцы Рана кружились, бегали, рисовали узоры на моих складках. Вторая рука металась между затылком и горлом, то сжимая, то лаская. Его зубы искали мои ключицы и горло, кусая и оставляя следы на белоснежной коже. Где весь воздух?       То ли стон, толи крик вырвался из меня, когда пальцы вошли в меня. Я прогнулась в спине и осела на эти пальцы, желаю чувствовать больше, глубже, сильнее. Ленивые движения отозвались во мне криком удовольствия. Ран остановил свою руку на моем затылке, заставляя наклонить голову вниз. Даже в полумраке я вижу природную смазку на его длинных пальцах.       — Смотри, — прошептал он мне на ухо. — Просто смотри, как я беру тебя своими пальцами и ты уже стонешь от удовольствия. Так что же будет, когда я заменю пальцы на член? Ненаглядная моя, м? — он укусил меня за мочку уха, и я снова крикнула. — Ты будешь кричать.       Он оставил поцелуй на моих губах и отодвинулся, чтобы снять оставшуюся одежду. Но прежде чем сделать это, Ран облизал мои пальцы, те которые секунду назад были во мне. Ухмыльнувшись, как кот, он разделся и, господи, он идеален. Подтянутое тело, худоба, края делает его привлекательным, но не болезненно тощим. Татуировки, мелкие шрамы разбросанные по телу — все в нем кричало об его идеальности.       — Красивый, — прошептала я.       — Рыбак рыбака, — сказал он и утянул с еще один поцелуй. Долгий и жаркий, тот самый, от которого пальцы на ногах сжимаются и сводит судорогу по всему телу.       Оторвавшись от меня, Ран аккуратно повернул меня спиной к себе. Это не был мой первый секс, хоть моя жизнь могла показаться скучной — у меня был секс еще в школьные времена. Если я работала на нескольких работах, не ходила в школу и все время была с родителями — не означает, что у меня не было секса. Я была сексуально активным подростом. Это нормально.       — Какой секс ты предпочитаешь? Я могу делать все медленно и аккуратно, жалея твою кожу, — он провел пальцами по моей груди, — а могу заставить тебя дрожать и кричать так, что нас услышат в Осаке.       — Второй вариант.       Мне не нужны нежности или поощрения, не нужны милые слова или ели заметные прикосновения — мне нужен секс, от которого ноги перестанут меня держать и я забуду свое имя ко второму оргазму.       Кровать прогнулась и Ран сел за моей спиной, продолжая касаться меня везде, но теперь и я могла тронуть его живот и член. Громкий вдох стал сигналом, что ему это по душе, и я продолжила ласкать, все к чему могла дотянуться, пальцами и ноготками.       Ран приподнял меня, сажая на себя. Его пальцы касались везде, преподнося наслаждение. Если он прикосновениями способен загнать меня в угол удовольствия, то я боюсь представить, что будет, когда я сяду на него.       — Ран, прошу, просто посади меня на себя, — раздраженно простонала я, теряясь в его запахе и присутствии. Я трусь об него, распространяя удовольствие и мое, и его.       — Ненаглядная моя, терпения. Чуть выдержки и покорности.       Его пальцы обволакивают мои волосы и сжимают. Стон отбился от стен, когда Ран все-таки садит меня на себя, болезненно сжимая бедра. Там останутся следы.       Резко. Быстро. Он убивает мою стену, которую я строила годами, которая помогала мне не пасть в объятия Рана в первый же день на работе.       Последняя стена исчезает вместе с криком удовольствия и блаженства, вместе с длинными пальцами, что так сильно сжимают мою талию. Вместе с капельками пота, что капают между нами.       Я оказываюсь на коленях на твердом паркете. Рот приоткрыт, а прикрытые глаза наблюдают за Раном. Он сидит передо мной, лаская мое лицо и волосы. И я задыхаюсь, когда давлюсь им, когда мой рот и горло перестают быть пустыми. С завязанными руками тяжело делать минет, но возможно.       — Наслаждаешься? — шепчет Ран.       — Да, а вы, господин Ран? — я трусь об его бедро щекой, мурлыча.       — Безусловно. Но теперь ты никогда не убежишь от меня, ненаглядная моя Юкари, — его рука снова направляет мою голову вверх-вниз. — Мы будем просыпаться и засыпать вместе, завтракать, трахаться каждую ночь. Мы сыграем свадьбу, уедем в отпуск.       Я улыбаюсь, радуюсь, превозношусь к небесам. Довериться или нет? Бросит ли он меня утром? Он шутит, или серьезен? Без разницы, я глубже заглатываю его член, выкидывая «завтра» из головы.       Мы меняем позы так часто, что кажется, будто вечером он прочитал Камасутру полностью. Стол на кухне, душевая кабинка, комод, стул в гостиной, балкон — мы были во всех местах его дома, мы пометили каждое место своим возбуждением.       Последний заход был в ванной, где я рассматривала свое красное довольное лицо, пока Ран вдалбливал меня в раковину. Засосы на шее, полосы от веревки, волосы по всему лицу — невероятное зрелище. Я стону своему отражению и смотрю на Рана, на капельки пота, стекающее по его лицу, на довольную улыбку, когда он встречается со мной взглядом. Я влюблена в те полосы и отметины от моих ногтей на его коже. Я влюблена.       Ран водит пальцем по моей спине, когда мы оказываемся в чистой постели. Аромат секса и удовлетворенности витает вокруг нас. Я засыпаю под слова любви и нежные касания.

***

      — Думается, что ты помнишь ночь, — шепчет на ухо Ран. — Жалеешь?       Я слышу обиду и интерес в его голосе. Он действительно думает об этом? Он думает, что я жалею об этом?       Я переворачиваюсь к нему лицом. Я забываю, как дышать от его утреннего лица. От отметин на шее, что потемнели за ночь, от глупой улыбки, растянувшейся по его красивому лицу. Я трусь об его нос своим носом, давая ему ответ.       — Я не жалею. Конечно, нет.       — Прекрасно. Мы уже начали выполнять одну из частей нашей сделки.       Я хмурюсь, вспоминая о чем он. Я пускаю смех в его шею, когда поминаю, что следующий пункт — свадьба.       — Вспомнила что-то забавное? Надеюсь, ты смеешься, потому что выбрала себе платье для свадьбы.       — Как на счет лавандового платья? Думаю, оно подойдет под цвет глаз моего босса.       Я заливаюсь хохотом, когда Ран переворачивает меня, нависая надо мной. Все еще смеясь, обхватываю его шею и целую, в то время, как его руки исследуют мое тело.       — Что ж, ненаглядная моя, тогда посмотрим вспомнишь ли ты о своем боссе через несколько минут. Только кричи «господин Ран», а еще лучше — «да, мой дорогой муж».