И погасли веснушки

      Он наконец-то берёт её в свои руки спустя некоторое время. Ну как, «некоторое» — второй год пытался сыграть что-то мелодичное, связное; да хоть вразумительное, чёрт возьми, но бросая инструмент каждые два месяца ничего не получится сыграть, даже если попытаться. Он это понимает.       Однако Драко пытается. Пытается снова уловить мысль, почему он вообще начал играть, надеялся наделить свои занятия смыслом — не получается. Война и потери в ней оставили слишком глубокий отпечаток, если, конечно, у Драко вообще имеются какие-то потери, кроме как ушедшее уважение к семье Малфоев в глазах многих благополучных семей. И всё равно это сказывается и на его виде тоже, не только на внешности других — такая больная бледнота ему совершенно не к лицу.       Нет, разумеется, как у человека из богатой семьи, у него имеется прилежный вид и на публике, и дома — всё-таки получше, чем на войне было. Хоть на трупа внешне не похож.       Стены мэнора холодные, неприветливые; они будто хотят шепнуть, прошелестеть ему о чём-то, о чём-то потерянном. Драко чувствует, что хотят они шепнуть ему ещё что-то плохое или то, что сведёт его с ума окончательно.       Пальцы перебирают струны, иногда скачут на них; Драко помнит те дни, когда из-за них он чуть ли не шрамы оставлял на подушечках пальцев, и по этой причине первое время он сомневался, хочет ли он вообще научиться играть на этом инструменте. Как и ожидалось, звук всё такой же безвкусный и безжизненный, как и в прошлые разы, как и все последние два года, почти три. Ему стал противен любой звук шороха, одежды, чего-то чужого пения, голоса, но он упорно играет: звук гитары разнообразней всех них вместе взятых.       Он передумывает: нет, у него самого, внутри себя есть собственная потеря, звучащая, как скрежет, как лезвие ножа или смертельное заклинание. И эта потеря как раз-таки является трупом.              «Национальный герой! — печатали в Пророке и в других новостных газетах. — Самоотверженно спас брата от гибели! Храбрец, которого будем помнить всегда!»       Простым языком говоря — Шестой из чада Уизли погиб. Это такая жалость, что просто ужас.       Мало того, смерть хоть и страшная, но кажется нелепой: оттолкнул брата и попал под разрушающуюся стену, а живым оттуда уже не вылез. Про боевые заклинания забыл, судя по всему.       А в остальном всё нормально и даже отлично: по крайней мере, выживших в битве больше, и Поттер молодец, за Малфоев в суде вступился — благодаря этому Драко сейчас нигде не гниёт, только в Мэноре немного, и Хогвартс отстраивают, и процесс учёбы там не останавливают.       Уизли глупцом не был, хоть внешне и казался таким. Но внешняя оболочка обманчива, оба на друг друге поняли. Рыжий понимал лучше остальных, принимал всё без остатка, хотя сам иногда позволял себе ругаться на это. Но такие люди по чьей-то доброй — или злой — воле долго не проживают.       Это так шокирует: ничего не осталось, потому что они ничего не создавали. И хоть о какой-нибудь колдографии не додумался, пока рыжий жив был; теперь всё, что он может о его последнем виде раздобыть — из послебитвенных газет.       Нет. Ему нужно думать рационально, с холодом. Разве он оставит мать? Она теперь фактически одна, а если он не удержит планы семьи на плаву и не будет рядом, всё просто рухнет. Но с другой перспективы ему кажется, что безжизненное ходячее тело плохо вписывается в такие строгие дела. У мамы до сих пор тихие шаги и такой же тихий голос при любом разговоре с сыном.       Газеты так неприятно читать. Это такое мерзкое, пророковское, с излишней мишурой и пресловутостью — Драко подбешивает этот стиль, и хоть раньше он относился к подобному сдержанно, сейчас речи писались о Роне, чёрт возьми и они будто специально измываются над ним. Они такие… неестественные, что аж тошнит.       Да, он не был большой шишкой в широкой общественности, но это же простое неуважение к волшебнику. Драко думает, что «Пророк» хамлив.       Он окончательно откладывает гитару. Руки на лице. Смех. Он смеётся. Легко, тихо, непринуждённо, но горе слышно немного.       У Рона смех чаще всего раскатистый был. Иногда приглушённый, нередко хмыкающий — и их звук помнится в голове до сих пор. Память будто назло выкинуть всю эту херь не может.       Он не помнит, когда всё связанное с рыжим началось: может, после приобретения гитары. И, может, именно из-за неё всё так произошло, и теперь глубоко врезавшиеся в кожу шипы уже не болели. Они просто гнили, а ему и плевать.       Что он точно сейчас знает, так это то, что вместе с погасшими навсегда веснушками рыжего погасла и такая всепоглощающая мания к гитаре.       Изначально отец удивился, когда о гитаре узнал. Сказал, что занятие не самое нужное для его деятельности, но полезное. Мама отнеслась к этому спокойно, разве что пустила комментарий о том, что бы было лучше, если бы Драко увлёкся пианино.       А вот когда Уизли узнал о увлечении Малфоя гитарой, то шокирован был.       (— И… как давно ты играешь?       — Примерно с курса четвёртого… может, позже.       — Не думал, что ты... занимаешься подобным. Всмысле, что тебе это вообще интересно.       — Сам знаю. Но а ты... Чем-то из этого увлекаешься?       — Да я ни на каких инструментах играть не умею, у меня слух такой себе...       — Хочешь, на гитаре научу немного?       Удивление проявлялось всё красочней на лице Рона. Хмурится, вглядывается, пытается понять: «Как? Это правда, что-ли?», потому что Малфой и музыка — это две несвязные вещи, потому что Малфой — тот человек, которому до этого Рону хотелось в кровь разодрать лицо.       Да чёрт, он сам плохо разбирается в музыке, но в чём он был уверен на все сто, так это в том, что у музыкантов всегда есть душа, иначе заниматься музыкой без души — это не занятие музыкой.       Как это всё вяжется с образом чёрствого маглофоба Малфоя?       И ответ со временем приходит, ведь Уизли, что удивительно, терпения набирается. Видимо, лев решил выждать добычу. Драко ещё давно заметил: у рыжего иногда прослеживалась такая черта в подобных ситуациях, как эта.       Кто-то или что-то научило же его — или Уизли? — истинной человечности, они уверены. Оба.)       (— Нет. Я не говорил, что у них музыка плохая. Хотя, нет, беру свои слова обратно: она у них и вправду посредственная.       — Но на Святочном Балу они тебе нравились! Я видел, как ты там отрывался под них!       — Вкусы с возрастом меняются. И их музыка нравится большинству обществу, то есть, она... примитивна.       Рон на этот счёт несерьёзно закатывает глаза.       — Тогда я для тебя, наверное, тоже примитивный.       — Нет. — категорическое.       — Почему? Я же из большинства.       Драко думает: если ты не чемпион по квиддичу или слабо чем отличаешься на своём факультете, то это не значит, что ты один из масс. Я тоже хрен что из себя представляю.       — Ты другой.       — Ого. Прям как в книжках заговорил.       — Слишком лирично звучит?       — Не-а. Но это похоже на те самые сказки о любви, в которых речь любого непутёвого героя превращается в целые поэмы. Гермиона говорила, что такое присутствует в повестях... Шекспира? В её мире много подобных ему.       Драко немного морщится от упоминания маглов, потому что чистыми их не считает, но по литературной части он вынужден... согласиться.       — А лучше бы всё и вправду было, как в сказках.       — Жалко, что в реальности не у всех счастливый конец прописан... — горько смеётся Рон, и смотрит куда-то сквозь Драко, будто что-то увидел вдали. — Но можно верить и в то, что где-то что-то будет прям как в сказках.       — Да. И как в сказках — у тебя сейчас веснушки светятся.       Драко пытается ущипнуть его за нос, но Рон уворачивается, потому что сто раз говорил: не нравится ему такое, но всё равно вместе с ним смеётся.)       Рон звучал, как привередливая птичка: ранее доверять ему не шибко хотелось, но потом сам «сладко запел», подумав, что это, может, правильно — то, что между ним и Малфоем происходит; как по началу нос от всего раздражительно воротил, так и в соблазнительный поток он всегда уходил с головой.       И так у них было всё время: всякие случайные кабинеты, Выручай-Комнаты, да даже левые уголки помогали. И в этом не было ничего романтичного: ему не нравилось нестись туда-сюда, зря пронашивая одежду, но ради Уизли терпел всё, просто потому что хотелось увидеться. Потому что хотелось рядом быть. Хотелось стараться.       (Драко думает: у Уизли туловище до больного тощее из-за вытянутой по природе спины, но вот лопатки большие, и всё-всё-всё — в рыже-конопатом и в веснушках.              Его бледная рука тянется в право, где рёбра и почти бок, на котором Рон лежит, и при касании там он немного ёрзает и ворочается, как бы говоря: «Щекотно».       Драко пускает тихий комментарий об этом:       — У тебя правый бок чувствительнее левого… Интересно как.       Рон хмыкает, этим чуть содрогаясь телом, и нельзя было точно сказать, нравилось ли ему подобное или нет. Внешне он всегда казался бесхребетным, тело — мускулистым, и... никогда не подразумевало собой особую чувствительность. Или очень сильное смущение. Хотя нет: второй вариант был вполне присущ ему.       — А для чего... ты руками глаза закрываешь, когда мы... ну..?       Он иногда во время процесса постоянно шипел: «Малфой, не смотри на меня так»; для него обнажение итак составляло немалый труд.       — Потому что я страшный.       — Серьёзно? Знаешь, и я особо не красив.       — Но некоторые девчонки за тобой хвостиком бегают. — обыденным голосом подмечает. — Значит, достаточно красив.       — Тут другое дело… — пожимает плечами, — Здесь ещё влияние моей семьи роль играет. И характер.       Рон секунду другую молчит. Потом звучит вопрос, который, судя по чуть затихшему голосу, ему очень хотелось задать:       — А что… тебе в твоей внешности не нравится?       Драко не может сосчитать этих веснушек, они под собственной ладонью исчезают быстро, ярко сверкая; большой и указательный пальцы, сжатые в кулаке, аккуратно вверх по позвоночнику идут, мягко мнут бледную в рыжих пятнах кожу, а сам он честно говорит:       — Локти острые чересчур… Будто точили их.       Рон фыркает — конечно, для него это мелочь, потому что ему всё равно, что он на свою фигуру наденет. Драко не знает, хорошо это или плохо, потому что обычно его учили соблюдать стиль. И он помнит, как отец однажды пошутил, что из-за остролоктевых людей в области локтей пиджаков шьют заплатки, но на сына он не намекал. Драко от этого ни горячо, ни холодно — он просто помнит об этом.       — Пф-ф, ерунда... Нашёл из-за чего расстраиваться. Локти у тебя нормальные… обычные. Я б сказал, так тебе они очень даже прекрасно иду-       — В пиджаках смотрятся не очень. Шарм с ними не тот. Даже отец подмечал.       — А, ну тогда да. Ты в пиджаке прям-таки нахально выглядишь.       Только пальцы доходят до затылка — Драко негодует и лупит его по лопатке, на что получает возмущённый возглас: «Ау! Вообще-то больно было!».       — Меньше тупых вопросов про внешность задавать надо.       — Всё равно по сравнению со мной, как Апполон выглядишь. Не переубедишь.)       И с наступлением войны многое меняется.       — А ты не боишься?       — Чего именно?       — Рядом со мной ошиваться.       Рон будто бы случайно так мягко его за плечо придерживает. Волнуется, скорее всего; беспокоится.       Но Драко помнит, знает обо всём; напоминать нет смысла. Обращает внимание не на столь достаточно грубое слово, сколько на безмолвное: «Мы с тобой на разных сторонах баррикад». Веснушки ещё тогда сверкать перестали: они будто превратились в снег, иней посреди весны.       Нет, что ты; конечно, очень хотелось просто поцеловать крепко, в волосы обеими руками зарывшись. И то, что оба в грязи, в саже из-за битвы — плевать. Просто. Плевать.       Драко его легко прочитать может, его насквозь видно: Рон до конца не мог поверить в странный внутренний мир Малфоя, а сам в одну постель с ним ложился. Могло ли это что-то значить? Он переступил через себя, или он мазохист, который подстроился?       Не хочется думать. Вспоминается, что он слабо, но верил в их победу.       Но Уизли же соврал, правда?       Он соврал в том, что верил в них? Верил в конец мнимого счастья?       Значит, и Драко соврал. Себе. Не скучает никак, не самоистязается, что смешно совершенно — о боги, всё так и происходит.       Склянка ядовитого зелья с экстрактом болиголова будто смеряла его взглядом, спрашивая: «Трус или храбрец?»       Драко подумал о другом. Сильный или самоубийца?       Смешно, ему даже выговориться некому; мама не поймёт, не признает, а сам он ничего понятного и не объяснит ей.       Или, например, будь Беллатрикс жива, она бы прокомментировала, что все убогие предатели крови заслуживают такую участь, как он — Драко в этом уверен, слова и её голос с узнаваемой издёвкой и долей сумасшествия Лестрейндж звенят в голове сами собой.       Он пытается вспомнить прошлое: как ему хочется унизить его за счёт нищеты, ведь для чистокровной семьи это просто смехотворно, съязвить о "мамаше", втоптать его полностью в грязь —       — провести по нежнокожим щекам невесомо рукой, притянуть к себе за волосы, каждую веснушку расцеловать, потому что знает, что ему приятно будет —       Дерьмо. И заколёбывает, потому что кажется, что верности к трупу у него больше, чем к собственной семье.       Ничего между ними не было; это уже похоже на галлюцинации. Драко не может подтвердить собственные мысли; свидетелями их симпатий были только он и Рон. А Рон мёртв.       Драко делает тяжёлый вдох, фокусируясь на склянке и одновременно пребывая где-то внутри собственного подсознания. Открывает крышку, серым взглядом рассматривает еле видные перистые по краям листья в густой зелёной жидкости. Подносит к носу, чтобы проверить, пахнет ли зелье, и сам не потерял ли он обоняние. У болиголова неприятный мышиный запах; привкус, наверное, ещё намного хуже будет.       Ты богат, ты можешь выбрать желанную тебе профессию, можешь возглавить бизнес, можешь всю жизнь не работать, ведь ты наследник великого рода; не всё потеряно, но вместо этого ты и вправду готов подохнуть от ядовитого зелья только из-за давящей боли, которая сейчас присуща всем из битвы за Хогвартс.       Нет, она кольцом обхватывает горло — и от этого не просто становится больно дышать, это перекрывает возможность жить другим органам; это впивается в голову, в чёрствую душонку, с ума сводит, не даёт возможности побыть в реальном мире, а в реальном жить и не лучше. Он отчаянно хочет, чтобы Рон снова в своей тактильной манере по его предплечью поглаживал успокаивающе, как и было между ними раньше.       Судорожный вдох; он боится, он трус, но смысла тянуть уже просто нет. Подносит склянку к губам, ощущает, как жидкость течёт по горлу, руки чуть трясутся.       Болиголов должен начать действовать в течении следующих нескольких минут.       Успешная жизнь, оправданные ожидания родителей, благополучие среди общества — бред и мечты детства, которых он никогда не достигнет, потому что всегда другим был. Надежды о том, что в далёком будущем он будет любить своих жену и наследника и вечерами играть им на гитаре, когда они будут свободны от ежедневных забот чистокровных семей, разбились в дребезги ещё очень давно.       Мечты о том, что в не таком далёком будущем он будет любить рыжего, пересчитывать чуть ли не светящиеся веснушки на его щеках, рассказывать о том, как ему не нравятся Ведуньи и вечерами играть на гитаре, пока тот слушает — тоже так и оставались мечтами.       Он знал, с самого начала знал, что общего будущего у них нет и никогда не было бы. Но как же внутренне глупым ребёнком хотелось надеяться на что-нибудь. Потому что слишком слабый, потому что, блять, это Уизли, его оплакивает вся его рыжая семья и Поттер с Грейнджер, и о чувствах Драко по этому поводу они абсолютно все знать не знают.       Плакать, истерить, кричать — не выход, бесполезно и таким образом он себя унизит. Во всём этом смысла просто нет, потому что Рон умер — и всё. И то, что похороны пышные будут, и памятник из редкого камня возглавят — плевать, это не заменит его живого.       Раз: головокружение подступает медленно; перед глазами вся его бесполезная жизнь в Хогвартсе проносится. Драко внезапно обнаруживает, что не может даже сглотнуть.       Два: звуки вокруг смешиваются в один единый, пожирательская метка будто бы жжёт неприятно, хотя отчасти это происходит из-за болиголова. Но уже ничего не хочется; только бы покончить и с ощущениями, и с меткой. у Драко шум в ушах — самый отвратительный звук, который доводилось слушать.       Три: он сильнее бледнеет, хотя его вид и до этого лучше не был. Яд Зелье действует постепенно, вливается в кровь: теперь кожу охватывает дрожь, и это больно, потому что это применяется уже физически внешне. Отец в Азкабане, и хоть срок небольшой, но всё равно будто что-то не так, будто что-то внутри вырвали — мурашки от эффекта напитка болезненно бегают.       Четыре: всё вокруг темнеет, глаза света не видят совсем. В голове всплывает силуэт матери, и Драко представляет, как её хватит удар от мёртвого вида сына; как она будет ломать голову, почему ему пришло в голову желание принять ядовитое зелье; винить в этом чудовищном допущении себя; думать, что сын сглупил. После его глаза не могут фокусироваться — нет, они перестают реагировать.       Пять: он начинает задыхаться рвано, прерывисто. Кажется, что теперь, в последний момент умирать не хочется, но решение уже принято, Драко идёт до конца.       В голове ознобом-воспоминанием звучит проклятый, до больного любимый смех Уизли — любимейшая музыка; одышка теперь происходит не только из-за отравления, но и из-за его рыжего.       Время никогда не тянулось настолько медленно.       Вдох; он теперь станет таким же, как он. Возможно, даже рядом будет, как в его желанной сказке.       Уже трупом некрасиво обмякает за столом. Его дыхание останавливается раз и навсегда.