Здравое решение

Над буреломом едва-ли видно синющее небо. Ни звёзды, ни луна не смогли дозваться до них через ломаные, чёрные ветви деревьев. Антону казалось, что они сейчас издевались — закрывали все источники света специально, навевая страх с тревогой. Такие-же страшные, как и этот гараж. Гараж. Эта клятая коробка, из которой, к тому же, исходил зловонный запах. Как глупо, что именно тут остановились Рома с Антоном. Ну, как остановились. Вынужденно рухнули. Ромка воет белугой, отчего все птицы уже давно поразлетались, оставив их наедине. Спортивные штаны, давно измокшие, издавали неприятный звук трения, так Антон пытался втереть снег и вывести багровые пятна с одежды Пятифана. Перед походом сюда, Рома, вообще, обещал дать их примерить. Наверное, после этого он и вовсе их выкинет. Антон ловит себя на мысли, что они ещё не были так близки к друг-другу, как сейчас, и даже грустно, что это так только потому, что хвататься им больше не за кого. Это вообще нормально, так думать? Неприятно слипались ресницы от недавних слёз. Возможно, ему хотелось бы разрыдаться снова, но больше ни слезинки не выходило наружу, ощущалась только тягущаяся, подобно мёду, тревога. Она где-то там, в груди, льёт по рёбрам и притекает в живот. Было страшно, но приятно от ромкиного присутствия здесь. В конце-концов, когда ещё он сможет побыть ближе? В голове эхом снова звучал чей-то голос: Это правильно. Тебе понравилось его доверие, всегда приятно делить с кем-то жертву. Нет. Это совсем как-то ненормально. Это не по человечески — по животному. Хотя, чем они не животные? Рома, вот, воет, как нестерилизованный пёс, а Антон застыл дятлом. «Зоопарк.»—Невесело заключил парень. Со стороны Ромы слышится копошение, он двигается ближе, едва ползёт, будто пародируя четвероногое, припадает на бедро и прижимается. Внутри всё сжимается, аж такой безвыходностью и отчаянием от него веяло, что Петров был готов хоть сейчас падать и умирать. Он, Ромка, будто пытался помочь себе, тёрся носом и упирался в чужую куртку, а красные следы от её молнии смешно проступали на его лбу. Потом всё резко прекратилось. Его слезы немного стихли, и после них прерывистых вздохов не последовало. Теперь было не так непонятно и больно, но Ромка всё равно смотрел так, словно он — побитая собака. Петров знал, что сам он выглядел не лучше, и наверняка оппоненту кажется также. Скажешь тут, как иначе смотреть? Как после этого вообще жить? Как уходить отсюда и знать, что по их вине была убита Смирнова? Рома разочарованно смотрел то на Антона, то на снег. В конце-концов, зачерпнул рукой немного и приложил к лицу очкастого, пытаясь смыть катину кровь с чужих щёк. —Ебучий маньячелло,—глаза Ромки казались пустыми. Будто звёздное небо в них было тогда, когда там чётко были видны блики. Сейчас же, в темноте, карие глаза казались чёрными, почти что сливались с зрачком,—задушить мало,— чеканил, как монеты эти слова. Он попытался втянуть ртом побольше воздуха, несколько раз подряд вдыхал, словно не мог нахвататься, а потом снова заходился в истерике. От напряжения в воздухе даже недалеко лежавший, уже явно использованный шприц, кажись, готов был взорваться и разлететься на миллиарды стеклянных осколков. Антон понадеялся, что кому-то внезапно просто нужен был укол инсулина. Петров глубоко вздохнул и попытался собраться. Получалось плохо: —Ром... Его игнорировали. Словно сейчас не нужны были его слова, только его куртка и тело, чтобы можно было согреться и было куда деть все те слёзы. Честно, Антон понимал, ему и самому не нужны были слова, ни свои, ни чьи либо ещё. Тут ничего не скажешь, не поддержишь, не вынесешь из этого урок. Да и если бы он нашёл что говорить — кто бы слушал? Петров не готов говорить, а Пятифанов — слушать. Припёрло же нам идти в этот гараж. Правду Рома говорил — никакую награду они не получат за это. Только хуже стало. По его выстраданному лицу это же и читалось — Рома иногда поднимал взгляд, стрелял глазами, всматривался, как будто хотел найти ответ на свой вопрос. Двигался ближе, и эта молчаливая пытка тянулась дальше. А потом "цикл" начинался по-новой. Он впадал в безумие, и Антону с каждым новым всхлипом становилось страшнее. Он встряхивал Ромку, пытался в чём-то убедить словесно, шептал и прикрикивал. Но все его старания были напрасны, он просто попадал в молоко. А надо было в мишень. Петров уже и не ощущал свои ноги, было непонятно, получится ли дойти до дому вообще. Надо было срочно решать эту проблему. Мельком пронеслось в голове вновь, таким-же чужим голосом: Знаешь, как в сказках делают в таких ситуациях? Конечно он знал. Оля всегда на этих моментах светилась от счастья, словно в ней заряжалась батарейка. Петров понимал, почему эти моменты для неё волнительные. Только было ли правильно так делать сейчас? Написал бы кто-то такую же сказку? «Разве, что её бы написали и не допустили в печать,»—хмыкнув про себя. Однако, Антон более не противился этой мысли. Пусть будет, как будет. Он вздохнул. Досчитал до трёх. Холод отступил и на смену ему пришла ощутимая дрожь в конечностях. Его решительность была похожа на маятник, качалась от точки «действуй» к точке «остановись». И когда ромкино лицо снова почти впритык, Антону кажется, будто эта качель только ускоряется, и он скоро сделает «солнышко» на ней. Дёргается, легонько ударяется зубами и, всё же, целует его. Рома похож на море сейчас — его поцелуй солёный и пресный, совсем не такой страстный, как это показывали в маминых сериалах. В этом есть что-то своё, и Петров понимает для себя: если бы ему предложили поцеловаться, как в тех сериалах, это было бы уже не то. Совсем не то. Пятифанов отвечает. Отвечает горько, что Антон ощущает это даже с закрытыми глазами, кусается и вжимается сильнее. Он не знает, что чувствует Ромка. Отвратно ли ему от себя, или он честно нуждается в этом? А раньше нуждался? Думал об этом? Представлял? Где-то вдали вновь завыл ветер, будто присоединился к общему гореванию по Кате, пока они отвечали друг-другу невпопад, едва успевая замедляться, чтобы не выбить взаимно зубы по неопытности. Хватались так, словно это их последняя встреча. Ромка дышал как загнанный зверь, и в каждый новый раз его дыхание уравнивалось. Словно странник, который не мог напиться воды из колодца: Отстранялся и заново льнул, будто это его успокаивало. Отодвигался, облизывал губы и возвращался. Ну обветрятся же. *** Уморившись в этом состоянии, Пятифанов, кажись, напрочь забыл, что им ещё предстоит вернуться домой к Петровым. Готовый уснуть прямо тут, он чуть не уронил голову на чужие плечи, когда Антон упёрся внутренней стороной ладони в его лоб, не давая этого сделать. —Тиш, Ром. Нам надо домой, пойдём,—Затарахтел он, словно боясь, что Пятифанов уснёт на месте и даже не обратит внимания. В ответ пцыкнули. По прошествии времени, когда все губы были покусаны, а руки напрочь отмёрзли, Рома всё вяло, но хоть какие-то признаки движения подал. Откинув мокрую от снега чёлку вбок, он, опёршись на рядом стоящее дерево, привстал и отряхнулся, словно это спасло бы ситуацию и его и без того задрипанные «три полосы». Его зубы дрожали от холода, и, словно только что почувствовав это, Ромка подогнал Антона: —Пойдём уже. Давай, только шевелись быстрее. Прокатило. *** Уже переодетый в антоновы шорты и футболку, с абы как высушенной чёлкой и уставшим видом, Ромка восседал на стуле напротив Петрова и разглядывал. Разглядывал значки на холодильнике «океан», обои, водил по узорам на скатерти стола. Но всё же, больше всего его внимания припадало на Антона. Он не то, чтобы смотрел хищно или зло, просто недоверчиво. Совсем каплю. Это даже больше смахивало на непонимание, чем на что либо иное. —Почему ты поцеловал меня тогда?,—Ромкин голос звучал непривычно тихо, местами он даже подсипывал, когда тот старался как можно тише прочистить горло. Смотрел как-то сквозь и потягивал мятный чай из папиной любимой кружки. Не жалко. —М, мне нужно было тебя успокоить. —И всё? —Не только. Ромка растерянно взглянул в глаза Петрову. —А что ещё? Старые часы вновь принялись тикать, а в окне стало светлее. Антон не ответил, лишь пододвинул к нему блюдце с печеньем и продолжил смотреть на встающее солнце. —Если я скажу, что хочу снова, ты успокоишь меня также? Спустя три секунды прилетел ответ: —Да. Рома кивнул самому себе, и продолжил жевать печенье, запивая его горячим чаем.