Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро

— Пап, а ты куда? — в прихожей раздался тихий голос девочки. — Уходит эта кабелина! — воскликнула яростно женщина, стоявшая в дверном проёме. — Доченька, моя дорогая Тора, мы с твоей мамой развелись, у меня другая жена и уже другая жизнь, но я так же люблю тебя и твою сестру, — знает. Она и так все это знает. — Папа, ты уходишь навсегда? Ты бросишь нас с Тамами? — девчушка прижимала к себе годовалую сестру, будто боялась, что любовь всей её жизни отберут. Она была не глупым ребенком, нет, скорее даже более смышленой, чем сверстники. Она знала, знала ответ наверняка, но почему-то хотелось стать маленьким ребенком и услышать заветное «нет, конечно!», а следом заливистый смех папы. — Тора, я обязательно заберу вас в будущем, даю слово, — мужчина улыбался, но, как только дверь за ним закрылась, в след ему прилетела бутылка из-под чего-то спиртного, почти попадая девочке в голову. — Тупой пиздабол! — вновь закричала она и, шатаясь под действием алкоголя в крови, пошла на кухню. А за ней следом и Тора. — Мама, что ты делаешь? — боязливо спросила девочка, увидев не столе матери несколько вскрытых бутылок, которые родители прежде хранили «на праздники». — Тупая чтоли совсем? Горе запиваю, не видно? — женщина встряхнула бутылку, которую держала в руках, от чего девочка перед ней испуганно вытаращила глаза. Но, к огромному несчастью, взгляд матери, чей разум затуманил градус в напитке, зацепился за маленькую Тамами, — Блядь! Это из-за нее! Из-за этой твари ваш отец кинул меня!       Тора не поняла в какой момент времени с рук пропало тепло, исходящее от сестры. Взгляд, полный паники, взгляд, выражающий бурю эмоций, взгляд, означающий панику из-за навязчивого чувства потери сестры. Она приковала взор к женщине, которая небрежно держала малышку. — Мама! Ей же больно! — Тора попыталась забрать сестру у матери, но последняя быстро ринулась в сторону ванны. Это точно не значило, что она собирается её купать. Только не на пьяную голову. — Больно, как же! А мне не больно!? — женщина кричала, голос хрипел и переодически срывался на рык, отчего малышка начала заливисто плакать. — Мама! Отдай мне Тамами! Прошу! — Тора чувствовала, что начинает задыхаться, понимала, что хочет сотворить её мать, от этого окутывало ощущение подступающей паники, а на глаза навернулись слезы. Она не может потерять лучик своей жизни, свою единственную любовь, свою ненаглядную — Тамами Канай. — Может, если эта тварь исчезнет, то жизнь снова наладится? Фу, блять, еще и имя, которое дал ей этот хуесос, — женщина заткнула слив в ванной и включила кран. Девочка вцепилась в руку матери, чтобы попытаться её остановить, но лишь получила пощечину. — Мама! Просто отдай мне её, — по щекам ручьями текли горячие слезы, а голос ломался из-за накрывающей истерики, но Тора продолжала цепляться за мать в попытках забрать сестру. — Тебе так нужна эта пиздючка? — женщина хохотнула и её губы растянулись в поганенькой улыбке, которую Тора не видела никогда в жизни. Теперь становилось и правда страшно. — Да, очень нужна… — Хорошо держи, — дружелюбно выдала мать Канай, на что Торе оставалось лишь искать подвох в сменившемся настроении матери, — Так нужна эта малявка, да..       Женщина дождалась, пока дочь возьмет сестру на руки, а после схватила старшую за волосы, что были собраны в высокий хвост. Тора стиснула зубы, чтобы не закричать или заплакать от боли, чем смогла бы напугать Тамами. Сестра сейчас у нее на руках и пока она жива, старшая Канай как-нибудь переживет все, что может свалиться на её хрупкие подростковые плечики. — Нужна нужна тебе эта малявка, вот и сиди с ней в комнате без еды и всех удобств, скотина, — женщина буквально зашвырнула девочку в комнату, а после замкнула дверь, подперев её стулом, чтобы «наверняка».       Торе хотелось выплеснуть эмоции, хотелось расплакаться, как сестра плакала у нее на руках. За прошедшие от силы пять минут она так выдохлась, силы медленно покидали её, но пока на руках надрывалась в плаче Тамами, у девушки не было иной цели, кроме как укачать её. Только после этого она сможет спокойно поплакать в подушку и заснуть, скрутившись в позе эмбриона возле сестры. ***       Проснулась на следующее утро Тора от ощущения пристального взгляда, сосредоточенного на ней. Приоткрыв глаза, она увидела взор, полный сожаления и принадлежал он её матери. Но обращать внимание на женщину старшая Канай не собиралась, потому что в голове засела мысль о том, что оставлять мать с Тамами — плохая идея. Тора резко подняла корпус, принимая сидячее положение, и, найдя взглядом сестру, села так, чтобы за спиной её не было видно. — Доченька, мне жаль, — в голосе слышались грустные нотки с примесью горечи и печали, но к этому напитку девушка ни за что бы не припала никогда более. Уже отхлебнула вчера. — Мам, пожалуйста, не нужно. Я боюсь тебя прощать, — Тора тяжело вздохнула. Эти слова ей дались тяжело до кома в горле, потому что мама и папа были вторые по ценности в её жизни, уступая лишь сестре последний год. — Я…понимаю, — и снова эта печаль в голосе, на зубах почти ощущалась соль, противоположно тому, что от милых фраз появлялся сахар, — пойду сделаю вам завтрак.       И Тора почти что повелась на милую беседу за завтраком, обещаний, что они выкарабкаются, которые оказались просто словами. Потому что вечером девушка успела в последний момент подпереть какой-то палкой дверь, чтобы пьяная мать не ворвалась в комнату. Единственное, что ей оставалось — до онемения в руках качать Тамами, чтобы та не плакала из-за разъяренных ударов в дверь.       Выходные закончились. Пропуски в школе ни прощать, ни покрывать никто специально для Торы не собирается. Поэтому, встав с рассветом, старшая Канай собрала необходимые для сестры вещи и немного своей домашней одежды в спортивную сумку, доставшуюся от отца. В голову не пришло ничего лучше, чем пойти к соседке-бабуле из квартиры напротив. Она лет десять назад потеряла дочь в автокатастрофе и, едва оправившись, начала чаще гулять и одаривать детей из подъезда конфетками и домашними печеньками. Но, к удивлению маленькой Торы, все семьи, включая её родителей, запрещали своим чадам подходить к старушке. И вопреки запретам, девочка всегда приветливо здоровалась с соседкой и спрашивала о том, как дела у её цветочков на балконе. Возможно, поэтому старушке и удалось капельку быстрее отойти от смерти дочери и переключиться на заботу о ребенке семейства Канай, как о собственной внучке. — Ты сегодня рано встала, Тора-чан! — открыв дверь, старушка впустила девочку в квартиру, — еще и с сестрой. — Извините, если я покажусь вам наглой, но вы не могли бы приглядывать за Тамами пока я в школе? — Могу, конечно, но что стряслось? — Папа ушел, мама начала выпивать и чуть не утопила Тамами, я так перепугалась, а сегодня ночью тарабанила в замкнутую дверь. — Душечка, а почему бы вам не пожить у меня? Пенсии для меня одной многовато, а для троих в самый раз. Если думаешь, что будешь меня нагружать, то в старшей школе можешь пойти на подработку… — Бабушка, что вы, как я могу так вам докучать…Хотя я не придумала как буду дальше закрываться от мамы…И папа пообещал нас забрать, хотя слабо верится — Тора-чан, давай, если ты волнуешься за маму, будешь иногда приносить ей продукты, чтобы она не голодала. А поживете вы пока у меня. Торе Канай было четырнадцать.       Следующие два года они и жили отдельно от матери. А когда Тамами исполнилось три, её отправили с детский садик. Тора пошла в старшую школу. Райский уголок, в котором девочки могли скрываться от глаз матери, испарился в тот момент, когда соседка сообщила, что вынуждена лечь в больницу из-за какой-то болезни, какой? Не сказала. И снова старшая Канай слышит глупые, пустые и ненужные обещания. Старушка пообещала вернуться, верить не хотелось, наученный горьким опытом разум взывал не верить, но сердцу не прикажешь. В конце концов бабушка ведь всегда выполняла обещания…       Сестры Канай были вынуждены вернуться в отчий дом. Тора рассмотрела все школьные клубы, где могла бы отдаться делу с головой и выбор пал на волейбольный. Так она и стала менеджером команды старшей школы Инаризаки.       Мать больше не уставала попытки убить Тамами, но продолжала напиваться, проклинать бывшего мужа, которого до сих пор не отпустила и лишь иногда поднимала руку на Тору. *** — Ты, паршивка! — слышится голос матери из недр квартиры и ноги трясутся. Тора. Черт. Возьми. Отошла. В. Магазин.       Звук звонкого шлепка и последовавший за ним детский плачь стали для девушки «красной тряпкой». Она вбежала в кухню, не разувшись, не сняв куртку, чтобы быстрее прийти на помощь к сестре. — Руки убрала и сиди дальше пей свою отраву, — рявкнула Тора, поднимая сестру на руки. — Она разрисовала мне обои. — Она - ребёнок. А тебе я советую меньше пить, — теперь девушка не боится ту, кого зовет матерью, ту, с кем они вынуждены жить из-за болезни бабушки и ту, кто испортил ей жизнь.       Развернувшись на сто восемьдесят градусов, девушка снова пошла в прихожую, но уже чтобы разуться.       Комната Торы — их убежище, их крепость. Так говорила она сама, пока наказывала младшей не выходить из комнаты. Но она - ребенок, она не понимает и поэтому Тора снова её прощает.       Сейчас ей почти восемнадцать и жизнь продолжает подкидывать ей трудности.