Он больше никогда не вернется.

Нет друзей и нет приятелей, Нет врагов и нет предателей. Многим из нас yже жить не хочется — Все мы дрочим или дрочимся.

Никого не жалко, никого — Ни тебя, ни меня, ни его… Никого не жалко, никого — Ни тебя, ни меня, ни его…

С.Шнуров. «Никого не жалко» (из к/ф «Бумер»)

      Раз, два, три, четыре, пять — грохочут выстрелы, один за другим, пистолет не дрожит в тонких белых пальцах, страшные желтые глаза смотрят прямо. Олег не испуган —только перед тем, как он падает наземь, взгляд его будто говорит «И ты, Серёжа, и ты, дружище?»       Нет, не Серёжа это, у Серёжи всегда дрожат руки, у Серёжи голубые, нежные глаза, Серёжа боится взять в руки даже палку, что уж там говорить о «парабеллуме»?       Но как только Олег глухо ударяется об пол, глаза Сергея голубеют, а сам он цепенеет соляным столбом. что я сделал, что я натворил, это же Олег, мы через столько прошли вместе, какой же я урод       Долго Серёжа будет мучиться этим, ведь у него будет одно знание — он своими пятью пулями убил не просто Олега Волкова, не только его тело, он изрешетил выстрелами все воспоминания, всё, что их связывало. Он пытается отвлечь себя от мыслей, опустошить голову, раз бокал, два бокал, три бокал, но образы упорно лезут, встают перед глазами голограммами, кажется, будто Серёжа их может потрогать…

***

      — Сереж, ну ты чего ползешь, как дохлая улитка! — Олег, темненький, взъерошенный, довольный, как слон, в чёрной футболке с размашистой алой надписью «Ария», тащит тощего, патлатого, рыжего, как огонь, Серёжу за руку, улыбается от счастья во все тридцать два.       — Волк, я не слушаю металл, сколько раз повторять! Лучше б в консерваторию сходили, все одно полезней!       — Нудятина твоя консерватория, пошли, я тебе сказал! Это гениальная группа, там та-акие песни, зашатаешься! И вообще, Серый, будешь выделываться — в зал попадешь в мешке и связанный! — Олег громко-громко смеется и продолжает тянуть всё ещё пытающегося удрать друга к здоровенному ДК, у входа в который уже паслись фанаты…

***

      — Слушай, Серёжа, а ты спишь хотя бы иногда? Ну сколько можно зубрить, поспи хоть часик, никуда не убежит твой компьютер! — Олег недовольно смеряет Сергея взглядом.       — Да ладно тебе, Олеж, я вообще не хочу спа-а-а-а…—конец фразы утонул в громком зевке Разумовского.       — Так, понятно! Вырубай свой комп и бегом спать! — Волков сгребает товарища в охапку, тот, конечно, брыкается, но вяло, неохотно, слишком уж устал.       — Ну Оле-е-еж, мне работать надо…       — Никаких «работать», пока не поспишь как следует! — Олег помещает Сергея на продавленном диване их комнаты в общежитии и кое-как накрывает первым, что попалось под руку — своей любимой кожаной курткой.       Серёжа зевает, а через минуту из-под куртки доносится уже тихое довольное сопение…       Дальше — обрывки, четкие образы кончились: вот Олег прописывает по щам какому-то детдомовскому хулиганишке, как-то поддевшему Серёжу, вот они вместе сбегают с уроков — сидеть на крыше и гонять голубей, вот Олежа ищет Сергею его тетрадь, а потом даже эти образы меркнут, исчезают, остается только одно — всепоглощающая вина, ненависть к самому себе за свой поступок.       Воспоминания яркие, теплые, мягкие, как лучи солнца утром, но Сереже они, как нож по сердцу — он-то знает, что сам, своими руками сгубил все это, что больше некого ругать за «Улицу роз» на звонке будильника, что больше не услышит он хрипловатого «дружище, Серёжа, Серый», что его уже не укроют кожанкой, не напомнят о том, что пора бы отдохнуть. И все равно одновременно и хочет, и боится обо всём этом думать — слишком больно на душе от одного осознания того, что ничего этого уже никогда не будет.       Птица говорил, что он лучший друг Сергея, вот только Птица никого не любил, он не закрыл бы Серёжу собой, он бы сам кинул его на амбразуру, поставил под обстрел, сбросил в Неву с камнем на шее.       Сережа глотает очередную порцию неизвестного ему алкогольного напитка, громко взвывает, сильнее съеживается на постели и грызет, грызет себя изнутри: какой же ты кусок, блядь, идиота, Разумовский, фамилия тебе точно не подходит, своими, сука, руками убил единственного человека, которому верил, кого действительно мог назвать другом, какое же ты чмо блядское, гад, гад, гад… Но это молча, мысленно, а вслух он повторяет только одно: Он больше никогда не вернется.