Бесы

После того случая Шатов был не в себе несколько дней. Можно было подумать, что он и вовсе не выправится, если бы не Маврикий Николаевич, с бескорыстной самоотдачей трудящийся в поте лица, хлопочущий вокруг студента, словно самая заботливая медсестра. Справедливо полагать, что капитан волей не волей прикипел к Ивану Павловичу и теперь уже считал не столько обязанностью, сколько своим священным долгом заботу о нём. Дроздов сутки напролёт не спал, а если и спал, то всего по несколько часов в перерывах между лихорадкой и бредом Шатова. Тем не менее, капитан умело сохранял трезвость ума и то необходимое единение умиротворённости и смирения, которым следовало бы обладать каждому, кто так или иначе находился в заключении коварных жизненных склок. Не сказать, что вся эта болезненная канитель была Маврикию Николаевичу в тягость, по первоте, признаться, было непросто. Впрочем, мужчина вполне скоро приноровился и со свойственной ему заботой выхаживал больного, что в свою очередь, хоть и неспешно, давало соизмеримые плоды. Шатов шёл на поправку, но по-прежнему оставался слаб, и Маврикию Николаевичу в данной ситуации приходилось совершать довольно непростой выбор: оставить мужчину без присмотра или позволить ему голодать за неимением большей провизии. Конечно, Николай Всеволодович был так щедр, что каждую неделю высылал в имение экипаж с лекарствами и некоторым провиантом, однако, не особо заморачиваясь, чем полагается кормить и отпаивать больного. Вероятно, в высшей степени он был занят Лизаветой Николаевной и их еще не рожденным ребёнком, а по сему не имел совершенно никакого дела до брошенного на произвол судьбы Шатова и до умения справляться с ним Маврикия Николаевича. Тем-то и был озабочен капитан, считая всю высылаемую помощь отмашкой видимого вмешательства, и по сему был разгневан, единовременно сознавая, что ничего иного ожидать от столь подлого человека не стоит. В конце концов, выбирая между собственным спокойствием и здоровьем Шатова Маврикий Николаевич всегда и беспрекословно склонялся ко второму и покидал имение с чистой совестью. Его путешествия в связи с ужасающими погодными условиями зачастую кончались неистовой борьбой капитана с грязью, когда по возвращении от форменного кителя капитана не оставалось живого места. До нитки вымокший он отправлялся застирывать форму в условиях, не слишком пригодных для этого рода занятий, купался в холодной воде и тут же спешил соорудить что-нибудь съестное для больного. Впрочем, Маврикий Николаевич, неискушенный судьбой, не имел к тому никакого презрения, иными словами, будучи наделенным крепким здоровьем, не слишком страдал от последствий погодного катаклизма. И тем не менее относился к себе капитан как и прежде совершенно небрежно, вероятно, полагая, что всегда безрассудство в вопросе собственного благополучия будет сходить ему с рук. Больной, между тем, выправлялся и, в отсутствие приставленного к нему смотрителя и лекаря, коему был он безмерно благодарен, уже силился встать на ноги и совершить вечерний променад. Сперва Шатов несколько сторонился встречи с Маврикием Николаевичем отчасти из-за того откровения, что свершилось между ними недавно, отчасти и потому, что боялся. Как уверял себя сам Иван Павлович, боялся он именно того-то, что капитан, завидев бодрость духа и лихвацкую фигуру, тут же сделается краснее красного и разъярится, словно бык, – что, впрочем, ни в каком из возможных представлений не являлось бы правдой – в конечном же счёте выпалит своё негодование подобным безрассудством, поскольку на роль прислуги не нанимался; что же касается самого больного, тот, вопреки уму, не следует рекомендации постельного режима, а это – дело гиблое, отнюдь. Однако где-то в глубине души Шатов прекрасно понимал, что боится вовсе не гнева Маврикия Николаевича, а его безразличия. Его страшило само мгновение, когда капитан, решив, что его подопечный боле не нуждается в заботе, оставит Шатова наедине с собой и удалится прочь. Вероятно, в любой другой ситуации Маврикий Николаевич не счёл бы нужным оставаться, не имея на то оснований и вполне правдиво полагая, что миссия его завершена. Тем не менее, ныне он и думать не смел о подобной возможности. Маврикий Николаевич вопреки здравому смыслу возился во дворе. Он, верно, имел желание доколоть последние дрова и растопить этот не к счастью сделавшийся временной обителью холодный обветшалый дом, но был в том неизменно беспечен и, как и прежде, несоизмеримо неучтив. Ветер выдался нешуточный и норовил пробраться в самое нутро ветхого захудалого жилища, не оставляя надежды на малейшее тепло, не говоря уже о сопровождавшей его ужасающе сильной грозе. И Шатов, обеспокоенный отсутствием капитана, до крайнего остававшийся в своих покоях, в конце концов занемог. Он опрометчиво полагал, что сможет вплоть до следующего дня не пересекаться с Дроздовым, однако грохот и бесконечно дребезжащие в створках окон стёкла разрушили последнюю надежду, надорвали нерв, и Иван Павлович, соскочив с постели, ринулся вниз. Оказавшись на пороге, он не сразу смог разглядеть Маврикия Николаевича, тот стоял подле старого дерева, укрываясь от непогоды в тени его ветвей, и с силой дробил оставшиеся куски древесины. Предчувствуя нехорошее, Шатов сделал два шага навстречу и окликнул капитана, Маврикий Николаевич, взволнованный внезапным появлением студента, сдвинулся с места, но не успел и шага ступить вперед, как за спиной загрохотало, и дерево с диким треском повалилось вниз. Капитан ничего не успел сообразить, прежде чем упал без сознания. Сделавшийся до крайнего бледным Шатов, кажется, даже вскрикнул, но крик был немым и, впрочем, ничем не смог бы теперь помочь.

***

Произошедшее, надо сказать, сильно потрясло и до смерти напугало Шатова. Ему ни разу не приходилось сталкиваться с подобным обстоятельством, не говоря уже о том, как следовало из него выкручиваться. Бедный Маврикий Николаевич, трудившийся несколько недель без малейшего отдыха, ныне же придавленный деревом, чудом оставшийся в живых, лежал без сознания в постели. Впервые Иван Павлович был так неизмеримо рад своей коренастой фигуре и силе, заложенной в это, тем не менее, слабое тело. Он смог вытащить капитана из-под завала и донести его до самой комнаты, теперь же думал над тем, как в таком действительно тонком телосложении сохранялась такая огромная сила и легкость, с которой Маврикий Николаевич справлялся со всеми невзгодами. Впрочем, восхищение всяким достоинством капитана быстро сменялось в лице Шатова беспокойством, которое, в свою очередь, плавно перетекало в тяжёлое чувство вины. Иван Павлович вдруг в полной мере осознал своё прежнее безразличие к той неоценимой, беспрекословной заботе, которую всячески стремился оказать ему капитан. Он стал не только слаб, но и беспечен, принимал все блага, как должное, и совершенно позабыл о том, что Маврикий Николаевич всегда был для него чужим человеком. Иван Павлович впервые укорил себя за то, что не способен был понять этого раньше, что благодарность его заключалась лишь в словах, которые не несли в себе совершенно ничего и ничем не могли помочь капитану. Шатов понимал, что Маврикий Николаевич вопреки своей неисчерпаемой энергии и силе остаётся только человеком, который мог бы вылезти из кожи вон, лишь бы поставить на ноги этого бездумного, нерадивого студента. Но чем же ответил на этот жест благодетели сам Шатов? Иван Павлович терялся и теперь, не зная, как в подобных ситуациях положено себя вести. Ведь это всё случилось неспроста, и верно было догадаться, что рано или поздно Маврикий Николаевич выбьется из сил, но трудно было положить, каким образом. В своей боязни быть оставленным на произвол судьбы, покинутым всеми, а может, покинутым именно капитаном, Шатов впал в беспамятство и позабыл о том, что в чашу весов капитан возложил не только своё здоровье, но и то драгоценное время, которое было отведено судьбой на свершения иного толка. Иными словами, Маврикий Николаевич с чистым сердцем тратил своё время впустую, на абсолютного незнакомца, и этому Шатов был безмерно поражён. Умел ли он сам вести себя подобным образом? Мог ли так честно и открыто беспокоиться о ком-то не из чувства долга, а из самых искренних побуждений? Шатов не находился в ответе. Он не мог представить себе ситуацию иначе, как не мог теперь считать Маврикия Николаевича абсолютно чужим, более того, не имел возможности вообразить себе их скорое расставание. Им вдруг позабылось всё то гадкое, прилипшее к нему зло, совершённое Ставрогиным и Верховенским, предательство и ложь, коими был переполнен брод вокруг него, неверие и отрицание Кириллова, с которым не могли сойтись во мнениях, – все неприятности и склоки этой беспросветной жизни. Всё его внимание, всё сердце, всё сознание было занято теперь одним лишь Маврикием Николаевичем, за что, впрочем, Шатов был ему бесконечно благодарен.

***

Маврикий Николаевич припоминал происходящее урывками. Ему вдруг стало казаться, что всё вокруг ненастоящее, будто всё видимое и осязаемое на самом деле являлось не больше, чем сон. Он, как и прежде, входил в покои Шатова с осторожностью и вносил с собой лекарства и горячо любимый студентом чай. За это бессчётное количество дней капитан, казалось, успел узнать об Иване Павловиче многое, впрочем, полагаясь лишь на его повадки и изредка сказанные истории. С последними дела обстояли весьма худо в силу практически постоянной лихорадки больного, однако в минувшие дни он был довольно словоохотлив, поскольку здоровье его потихоньку выправлялось, и даже в некоторой степени весел и мил. Маврикий Николаевич, сам того не осознавая, был особо рад этому обстоятельству и шёл к Ивану Павловичу с хорошими вестями. Шатов спал: по крайней мере так могло показаться при первом взгляде. Маврикий Николаевич пристроил поднос на прикроватном столике и нехотя, но лишь от нежелания беспокоить чужой сон, коснулся его плеча. Прикосновение это, быть может, сталось слишком лёгким, однако Иван Павлович так и не разомкнул глаз. Тогда капитан повторился, прикладывая чуть больше силы, притормошил Шатова за плечо, но и здесь Шатов не откликнулся. Маврикия Николаевича вдруг обуяло странное смятение, вслед за которым хлынула непрошенная волна тревоги, порядком перерастающая в панику. Он наклонился ближе, прислушался к дыханию студента и приложил ухо к его груди, ощущая леденящий холод, бегущий по коже; все надежды его и чаяния оказались тщетными, им вопреки торжествовала действительность – Шатов был мёртв. Это открытие, вернее сказать, этот непередаваемый ужас так потряс Маврикия Николаевича, что тот не сразу опомнился, когда стал давить на грудную клетку студента, стараясь дефебрилировать руками. Еще несколько минут, как в бреду, капитан пытался привести Ивана Павловича в чувства, но эта несчастная беспомощность и сознание неминуемого конца с великой силой разбили его в пух и прах, и всё вдруг погрузилось во мрак. Маврикий Николаевич круто подскочил в постели, тут же и судорожно заскользив глазами по комнате в надежде отыскать больного студента; неужели могло быть правдой видение, так явственно представлявшееся капитану ещё минуту назад? Неужели теперь, когда Шатов наконец выправился, вырвался из плена болезней и невзгод, какая-то безжалостная и беспощадная сила решила забрать его в безвестные места, не дав ему сполна насытиться и надышаться этой мучительной жизнью? Неужели именно теперь должно было кончиться отведенное богом время? Обдумывая это, Маврикий Николаевич с каждой секундой всё более и более не желал примириться с действительностью, это была жестокая, ужасная трагедия, глупость, чья-то злая шутка, недостойная и низкая ложь, но никак не правда. Он даже ощутил, как по щеке стремительно скатилась холодная горькая слеза, и если бы не одно обстоятельство, произошедшее с ним в то же мгновение, капитан решительно растерял бы остаток самообладания, окончательно падая в транс. Дело состояло в простом, но в высшей степени облегчительном эффекте, неожиданном и тем не менее весьма ободряющем: Маврикий Николаевич вдруг ощутил, как чьи-то пальцы касаются его ладони. В углу, возле самое кровати, облокотившись о ее край, дремал Шатов, вероятно, изнурённый хлопотами вокруг Маврикия Николаевича, но не пожелавший оставить капитана ни на минуту. Припоминая давеча случившееся происшествие, капитан невольно и вдруг засмеялся. Он отчётливо помнил свалившееся на него дерево, но куда более детально представлял себе изумлённое, напуганное лицо Шатова в этот странный момент, видимое им от силы несколько коротких мгновений, а впрочем, так хорошо отпечатавшееся в сознании, что и теперь он не смог бы его забыть при самом большом желании; и здесь только Маврикий Николаевич ясно понял, как сильно было его беспокойство о Шатове и как мало заботила его собственная натура. Шатов был абсолютно прав в его изобличении, имея в виду вечную и бескорыстную самоотверженность капитана, Маврикий Николаевич всегда беспокоился и думал исключительно об окружающих его людях, никогда не заботясь о самом себе. Но разве что теперь, в компании этого чудного студента и тем не менее хорошего человека, говорил себе Дроздов, он об этом нисколько не жалел.