wild rose.

Предвестники часто посещали Дом Очага. Дети любят Цыплёнка, приносящего им гостинцы, любят простодушного Чайлда, что обращается с ними, как собственными братьями и сёстрами. Дети не любят Доктора, коего Отец никогда не подпускает к порогу, не любят Сандоре, высокомерную и гордую в каждом своём шаге, что появилась на пороге лишь единожды. Но если спросить детей о Субретке, ответом станут неряшливые испуганные взгляды куда-то в пол, в стену, лишь бы не в глаза. Лишь старшие дети могут связать пару дежурных предложений о её силе, только вот в глазах спрячется испуганная тень. Коломбина частая гостья дома. Она приходит тёплым фонтейнским вечером, неся за собой прохладу Северной столицы, ступает босыми ступнями по холодному паркету и птицы, склоняя головы маленькие, замолкают. В гробовой тишине шагов её не слышно, не слышно дыхания детей и треска огня — дом встречает предвестницу молчаливым уважением. Дети жмутся ближе в неясном предчувствии тревоги, а Коломбина улыбается мягко-мягко — и не могут юные фатуи прочесть в ней истину. Но им и не нужно. — Ты приняла приглашение, спасибо, — Отец складывает руки на груди всматриваясь в разгорающийся огонь, взгляда на на гостью она не поднимает — это лишнее, скучное, от Коломбины так не скроешься. Она смотрит с закрытыми глазами прямо в душу, чувствует малейшее колебание в голосе и говорит загадками-загадками, глаголит неясную истину, от которой в жилах вечный огонь стынет. Отцу нравится. — Дети плохо спят. — Северный ветер приносит волнения, — Тишина отступает, даёт огню тихо потрескивать. Субретка наклоняется над креслом, кладет руку на чужую макушку — касания её невесомые, словно перья, щекочет волосами чужие щеки. Успокаивает. — Опасность миновала, но в Фонтейне сейчас неспокойно. — Конечно, ведь тени Его спать не положено, — Коломбина склоняет голову слегла на бок, касается пальцами тонкими щеки и приподнимает уголки губ. И начинает петь. Колыбельная её скорбная, в ней вой холода векового слышится, знакомый клич метели тревожной, точь-в-точь, как в Северной столице. Реквием для грешницы, любимая песнь Отца. Голос её — нечеловеческий, пробирает до самого людского основания и в жилах вечное пламя стынет, остывает и кожа, и разум беспокойный. Он дарует благословение прохлады вечной, ведёт по задворкам сознания к истине, неведомой даже самой Слуге, но понятной Субретке. Разрешения она не спрашивает, вторгается в чужую душу аккуратным взмахом перьев, ходит по грязи и пеплу, не испачкав белых одежд. Арлекино всегда чувствует чужой страх и ложь, читает эмоции одним взглядом и заманивает в алую бездну, в ад для грешников, переступивших дорогу Слуге. И бездна эта жадная, всегда что-то забирает: или рассудок, или жизнь. Потому в глаза ей не смотрят, не набираются смелости, не хотят сгореть в пламени Алой Луны. Но с Коломбиной не так. У неё нет страха, в её венах точно не человеческая кровь и она не смотрит, но видит отчётливо. Она видит не снимая повязки и ступает босыми ступнями по пеплу, по огню, не обжигаясь. Арлекино её глаз не видела, но чувствует — там что-то кроется. Что-то запретное, сочащаесе божественным ихором и кричащее голосами погибших. Субретка не показывает, но даёт понять ясно. И Слуга послушно склоняет голову, впервые и добровольно. Чувствует мягкие касания к своим волосам и слышит крики. Кричащие в агонии обращение в чудовищ грешники, воющие гончие разрыва и запретное знание, пульсирующие предсмертным холодом в висках. Арлекино эта песнь знакома, но она не понимает, не помнит отчётливо, а руки сжимает в кулаки. Субретка поёт одну песню каждый раз, но Арлекино не понимает — не различает слов, но находит в каждый из повторов новое. — Давно-давно текст этот забытый, нет уже тех, кто знает и понимает. — Коломбина щекочет крыльями чужую щеку, но Слуга безмолвна. Отец засыпает первой.