Несколько изъянов

      После инцидента на Пенаконии Сандей лишился титула главы клана Дубов, сам или причиной тому вмешательство общего совета – неизвестно, ясно лишь одно – Воскресенье встретил все трудности слабого человека без поддержки, имени и чина. Тогда его защитили сильные, как полагала мораль. В роли спасителя выступил Звёздный Экспресс. Его двери открыты тем, кто желает встать на путь Освоения. Сандей заблудился. Сам в себе и своих грёзах. Он хотел иного понимания. Ни ода Гармонии или Порядка его не призывала, но протянутую руку Освоения неуверенно сжал, ощутив цепкий хват на кисти. Так бывший глава Дубов, член Семьи и ответственный за случившиеся беды на Пенаконии, Воскресенье, вступил в состав Звёздного Экспресса, временным пассажиром, пока не отыщет свою остановку.       Больше всех причитала, конечно же, Март. Мол, как только отчаяния хватило взять на борт злодея? Мы ведь дрались с ним? Дрались. Он нас не слушал? Не слушал. Так поступают все злодеи, верно? Верно. Сандей – злодей, а злодеям не место на борту Экспресса. Уснёшь и не проснёшься. Снова! Сандей только опускал глаза, чувствуя тяжесть вины на плечах. О, могущество застлало глаза. Потребовалось столько усилий дать понять, что его идеалы – не правда последней инстанции; потребовалось проявить и смелость, и стойкость, и силу, чтобы хоть как-то воздействовать на эти Грёзы, что он возомнил Раем. Сейчас Воскресенье понимал как никогда ясно – ошибался. Но в момент, где на руках его томились судьбы тысячи людей, вошедших на Пенаконию… С глубокого детства гонимый ответственностью выбора, напуганный навязчивыми мыслями, преследуемый миражом недостижимой утопии, что так желал воплотить в явь. Сандей вбил себе образец ещё тогда, по зелёной юности, потому его идеи звучали столь примитивно: Семь дней воскресенья.       Он виноват? В своей болезни.       Нет.       А нёс ли ответственность за проступки?       Да.       Сандей отказался от собственных грёз во благо чужой услады, однако и предположить не мог, что ход судьбы сделает радикальный поворот. Где ночи разрезаются неторопливым шагом вдоль пустующих вагонов, фантомным звуком пересечений рельсов на ушах, сменяющийся мрачной тишиной, ведь поезд стоял неподвижно, окутанный бескрайней россыпью звёзд. День протекал быстро, хотя события усваивались мозгом заторможенно, ночь тянулась подобно густому мёду, дёргаясь на малейший шорох.       Первые дни Воскресенье лежал в кровати до рассвета, не смыкая глаз. Затем читал книги в жёлтом свете настольной лампы, пока буквы не шли волнами. Позже выходил за пределы купе, точно призрак шаркая по устеленным коврам. Он спал урывками в разные часы полных суток. Это могло быть утро, полдень, ранний вечер, глубокая ночь, но никогда – дольше двадцати минут. Дрёма, в которой удавалось уловить мелодию голосов, звон стучащей посуды или хлопок двери.       Вельт застал его в полночь. Или в районе часа до двух. А может, четырёх до пяти? Точно не позже, тогда просыпается проводник, а они были одни. Сандей, как всегда, принял стойку, отмахнувшись событиями. На второй раз его оправданием стал дискомфорт, непривычная обстановка. На третий – сюжет интересной книги. Воскресенье дёрнулся, ощутив руку на плече, днём, в районе двенадцати, случайно клюнув носом на диване в общем вагоне.       — Всё в порядке?       — О, не тревожьтесь. Это моё привычное состояние.       Он даже не размышлял о разного рода препаратах. Дело не в стрессе картин прошлого, не чувстве угрызения или бессознательной бессонницы, он не спал целенаправленно, движимый страхом.       Страх же его и покарал, прекрасным чувством широких, тёплых рук, мягкой периной, глубоким погружением в небытие. Полость, окутанная мраком, в его груди зияет дыра, рук – нет, ноги – поглощены густым. Сандей ничего не чувствует. А существует ли Сандей? Чтобы что-то чувствовать.       — Проснитесь.       Распахивает влажные глаза с первым ощущением давления на плечи. Всё те же руки, уже знакомые, то же тепло. Перед ним Вельт, нависающий сверху, на лице Безымянного лёгкое беспокойство.       — Вы в моём купе, — констатирует, приходя в чувства. Это личное пространство, хотя и на него, конечно же, так смело не претендовал. Дело не в том, что Вельт вторгся в эти четыре квадратных метра, а само его присутствие – вопрос.       — Прошу прощения, — сев на край постели, поправляя оправу очков за переносицу, — я нашёл вас спящим в кресле у зоны отдыха. Дело близится к утру, наш проводник сердится на противников комендантского часа.       — Как же я оказался здесь? — с трудом приподнялся на локте. В самом деле, ему хотелось откинуться обратно и закрыть глаза на добрых несколько часов, однако…       — Я вас принёс.       — Вы могли меня разбудить.       — Пытался. Вы крепко спали.       — Но вы меня разбудили, — склонил голову к опорному плечу и волосы его рассыпались, на лице нарисовалась еле заметная дуга улыбки.       — Вы выглядели растерянным, я подумал, вам снится кошмар. Приношу извинения, если моё действие не выказало нужного эффекта, — вздох, тоже усталый, возрастной. — Когда мне снятся плохие сны, я всегда стремлюсь вернуться в реальность.       — Ах, вот как, — изнеженно, с примесью досады. — Я вас благодарю. Вы помогли.       — Вы думаете об этом? — Вельт поймал вопросительный знак жёлто-синих глаз. — О Пенаконии и…       — Нет. Нет, я отпустил. Вы переживаете?       — Немного. Вы член Экспресса, я ко всем отношусь одинаково.       — Вы этакий «Отец»? — прыснув лёгким смешком в тонкие пальцы.       Вельт охнул, потирая лоб – смутился. Совсем немного.       — Вы тоже в своё время были «Отцом».       — Ко мне приходили за покаянием.       — Вы также можете поделиться со мной. По нужде.       — Потому вы всё ещё здесь? Склоняете к беседе. Что-ж, — вздохнул Воскресенье, принимая сидячее положение, ткнувшись спиной о изголовье кровати, — раз вы «немного» обо мне волнуетесь, я отвечу на несколько ваших вопросов. А вы, в свою очередь, на мои. Идёт?       — Вполне. Чем вы обеспокоены?       — Страхом.       — Какого рода?       — Я боюсь уснуть и не проснуться.       — Вы боитесь умереть?       — Я боюсь уснуть и не проснуться. Порой грёзы затягивают, а утром следующего дня остаётся сожаление.       — Это проблема, господин Воскресенье.       — Вы ведь сами намеренно бодрствовали, выискивая меня?       — Хм, — прохрипел, выдерживая паузу. — Верно.       — Вы сомневаетесь во мне? Думаете, я могу навредить членам Экспресса.       — Нет.       — Почему?       — Говорил ведь, я переживаю за вас.       — Почему?       Брюнет не ответил. Купе погрузилось в глухое молчание. Совсем тихий скрип пружин матраса, не вызывающий сомнений в качестве спального гарнитура – Сандей отпрянул и вытянул руку, снимая оправу очков. Они пересеклись взглядом, всё таким же безмолвным. Парень сложил аксессуар и положил около подушки, у изголовья. Секунда. Вторая. Призыв к действию. Юноша подаётся вперед, не спеша, длинные ресницы плавно опускаются, губы вытягиваются бантиком. Вельт отворачивает голову в последний момент, выставляя ладонь.       — Господин Воскресенье, — по привычке намереваясь поправить исчезнувшую оправу, но только потирает красный след от носовичков, — не поймите превратно, вы слишком молоды.       Сандей не унизится ткнуться в большую ладонь, подобно любящей хозяина пташке; как планировал чуть раньше, поцеловать чуть влажную кожу. Усмехается.       — А вы такой взрослый. Как учитель, — скользит длинными пальцами по запястью, переходя к кисти, чередуя на подушечках выступающие косточки, точно игра по чёрно-белым клавишам рояля. — Только нервничаете подобно ребёнку.       — Такими аналогиями вы лишь извращаете наши с вами... — мужчина заикается, ощутив влажное и тёплое.       Сандей обхватил его указательный палец губами, погрузил вглубь рта, прижимая шершавый язык к коже. Не сводя гипнотического взгляда, выпускает, целует. Вельт сдаётся под чарующей красотой бывшего члена фракции «Семья». Слабо обхватывает челюсти, опускается к лебединой шее, давит. Воскресенье покорно укладывается, вытягиваясь на кровати. Жар клокочет в ушах, растекаясь по венам расплавленным золотом нимба – порок, низменный и нечестивый, столь желанный. Мелодичный вдох после первого касания губ до пульсирующей венки, рука скользнула к вороту спальной рубахи, отвоёвывая по пуговке.       — Как положено служителю, — выдыхает прерывисто, зарываясь пальцами в короткие волоски на затылке, — я непорочен.       — Ваша смелость кричит о противоположном, — делится любопытной деталью поведения, распахивая шелка.       Воскресенье расправляет синие крылья и молочную кожу обдаёт прохладным воздухом. Шершавые пальцы прокатываются по линии пресса, юноша втягивает живот. Его переносица наливается румянцем, расходясь по щекам и до ушей, когда Вельт поддевает резинку спальных штанов.       — Это может стать проблемой? — Сандей знал, что некоторым мужчинам важна целомудренность.       Приподнимает таз, элемент одежды скатывается с подтянутых ног. Он не носил исподнего.       — Вовсе нет, — Вельт говорил успокаивающе-дурманящим голосом, как пенистые удары волн о побережье по утру. — Это значит лишь то, что я должен быть к вам ещё внимательнее.       Сандей не воображал, как можно быть «ещё внимательнее», но испытал на собственном примере. Поглаживание бёдер, поцелуи во внутреннюю часть, где кожа чересчур чувствительна и мягка.       — Мистер Янг… — немой стон застывает на губах, когда упомянутый берёт в рот плоть. Она твердеет спешно, пульсирует и наливается прямо на устах бывшего властителя Антриэнтропии.       Делить ложе не со спутником жизни – грязь, но Воскресенье не ощутил себя испорченным. Вельт вежлив, осторожен и степенен. Избрать его в кандидаты на первый опыт – самое мудрое решение. Сандей содрогается, подобно листику в ненастный день, когда грозовые тучи бьют молниями, а ветер завывает штормом. Безымянный касался везде, обжигал дыханием в самых сокровенных, недоступных ко взору участках, и юноша разводил ноги шире, запрокидывал колени, опускаясь до щенячьего скулежа. Он не мог дать название примеси чувств, балансирующих между раздражением и удовольствием, когда естество молит остановиться, а голос на выходе просит продолжать, ведомый разгоняющейся страстью.       — Господин Сандей, — смеется над ухом полюбившийся, — вы очарователен. Не прячьте лицо.       Вельт аккуратно поддевает светлое крыло, обращаясь к пёрышкам, как к хрупкому хрусталю. Воскресенье удивился, поскольку не припомнил момента, когда неосознанно закрылся с бурлящим стыдом. И не успел извиниться за самоуправство, ведь никакие формальности вовсе не нужны. Сандей ловит налитым жгучим лицом россыпь кратких касаний губ, а когда те накрывают его собственные, они вплетаются в мелодичный поцелуй со влажными причмокиваниями и скользящим соприкосновением двух языков. Он ощущал себя любимым. Позволял вытворять с собой всё, доверяя Янгу абсолютно.       Первый палец.       Его объятия крепчают за шеей мужчины. Крепчает наивная вера в их союз.       Второй.       Сандей закатывает глаза, желая убежать от преследуемого чувства неловкости. Уже много, уже – чересчур, на грани фантастики. Вельт возвращает его с небес на землю бархатистым шёпотом комплиментов.       Третий.       Мягкие перья за ушами вздыбились. Привык, потому насаживается сам, разомлевший возбуждением. Сандей посмеивается – Янг сказал какую-то несусветную чушь. Пальцы галовианца скользят по линии челюсти к подбородку, притягивая в очередной трепещущий поцелуй.       Когда он понимает, что Безымянный намеревается перейти к долгожданному этапу, спешит просить:       — Добавьте ещё один.       — Вы уверены?       — Без сомнений, — кивает, и Вельт повинуется.       Четвёртый…       Жалобный стон вырвался из горла, сладкий, точно патока, так изящно гармонирующей с изломом светлых бровей.       Он бы мог сказать, что его нагнетали навязчивые мысли, и сам он сбит с толку упрямой обсессией, однако соврёт, поскольку в его просьбе сочилось одно только желание, ничем неподкреплённое и неподпитываемое. Удивительно, но ему не требуются ритуалы в строгих рамках, чтобы испытать облегчение. Голова Сандея пуста, её наполняли ласковый баритон и чувства ни с чем несравнимые. Вельту это тоже нравится.       — А я вам нравлюсь? — на выдохе, совсем тихо и совершенно случайно.       — Ещё как, — ублажает херршер.       Воскресенье теряет соображение, а тело его наполняется непривычной лёгкостью, обволакиваемой тёплым, сладким удовольствием. Он без сомнений следует указаниям, когда Вельт подтягивает за бок, переворачивается, вставая в коленно-локтевую. Ему не стыдно раскрыться, Янг не посрамит. Он нежно гладит по ложбинке, играючи большим пальцем массируя поалевший вход. Казалось, словно бывший юноша воркует, когда его ягодицы сминают горячие ладони, разводят в стороны, или когда в его щёлку упираются пахом, а он чувствует налитый член за натирающей холёную кожу тканью брюк, с сухим глотком нетерпения выжидая того самого момента.       — У вас есть лубрикант? Или его аналоги.       — Вы ведь справлялись.       — Это другое, — подушечки мазнули около копчика, щекотка расползлась по позвонкам.       Сандэй поворачивает голову, выглянув из-за плеча. В его глазах пестрит смесь вожделения и задорства.       — Сплюньте. Кровь характерна.       Как внезапно получает шлепок по молочной ягодице. Содрогается, встрепенув перьями. Половинка тотчас наливается розовым.       — Не несите чушь. Крови не должно быть вовсе, тем более в вашем случае. Я схожу за средствами.       — Не уходите, — столь тоскливо, что сердце скололо.       — Поймите, господин Сандей, вы не должны терпеть. В первую очередь я хочу предоставить вам ассоциации, не вызывающие сожалений. Я вернусь за считанные минуты.       — В таком случае, может… — выдержал секунду, переваливаясь на бедро, — …пойдём вместе?       — Предлагаете продолжить у меня? — юноша кивнул, мужчина потёр висок. — Хорошо. Одевайтесь.       — Нет необходимости, — выдал он с заговорщической улыбкой, не предвещающей ничего святого, и надел на удивлённое личико Вельта его же очки.       — Что вы под этим подразумеваете? — не прервал зрительный контакт даже когда ухоженные руки огладили его плечи.       — Мы же как-то оказались здесь.       — Предлагаете мне отнести вас? Это неоправданные риски…       — Таки неоправданные? — склоняет голову чуть набок, и да, он понимает, насколько красив. — Разве у вас не сводит здесь? — мягко давит ниже пупка.       Безымянный хмурится в немом согласии.       — Проводник… — изрекает он, наблюдая, как вскидывает брови юноша напротив. И сдаётся во второй раз.       Сандей не скрывает улыбки, совсем тихого хохота со скорости чужого шага, находясь на руках совершенно нагим. Знакомые коридоры длинного поезда, переходящие от одного вагона к другому. Вельт напряжён и телом, и душой, а Воскресенье вовсе не подбадривает старого мужчину, покусывая слегка солёную кожу шеи. Можно понять волнения Янга, его купе соседствует с комнатой Химеко, весь вагон в целом – неразрывная команда Первопроходцев. Застань кто-нибудь их в таком виде, что случится? Но опозорится Сандей. Выходит, Вельт разделяет его благородство? Херршер содрогается, стоит зубам подцепить мочку уха, выдаёт пропитанное отчаянием «Что же вы делаете…». Бывший глава доволен. И дёргает ручку, когда они подходят к нужной двери. Кровь кипит переполненной адреналина, маленькая шалость удалась: мужчина вздыхает облегчённо, юноша расплывается в ещё большей улыбке.       Помещение пахнет свежестью, словно до этого проветривалось сквозняком. Это невозможно, потому подобный аромат как кусок хлеба голодающему. Вельт опускает тело на кровать, покрытое серым пледом из велюра со флисом – Воскресенье понял текстуру сразу, стоило провести по ткани ладонью. Перевернулся на живот. Янг бросил скорый взгляд, уголки его губ скользнули выше. Плавный изгиб спины с раскинутыми поясничными крыльями, упругие ягодицы, скрещенные голени. Галовианец тоже наблюдал, как симпатично собранный мужчина ищет в выдвижных ящичках смазку с упаковкой презерватива.       — Вы красивый, — поражается получить в ответ смешок и неправдоподобную благодарностью. — Правда.       — Вы возбуждены, — садится рядом, склоняется, целуя под лопаткой. Сандей ведёт плечом, несогласный со сказанным.       — Вы мне приглянулись ещё когда пробрались в кабинет со временной спутницей.       — Не с первой встречи? — ёрничает.       — У меня есть мораль.       — Если мне не изменяет память, тогда вы прибывали в глубоком отчаянии, — речь о Зарянке. Предположении, что она погибла.       — Я посчитал, вы способны меня утешить.       — Только лишь? — ладонь скользнула вдоль позвоночника, вопрос не укоряющий.       Воскресенье повернулся, взглянув напуганными глазами. Словно его недопоняли, хотя он ранее ни в чём не признавался.       — Нет. Нет, что вы, — накрывает чужую кисть, будто бы Вельт мог убежать, пусть это глупо. — Простите, я неправильно высказался.       — Хорошо, — не даёт разнервничаться. Его улыбка подобно солнечным лучам, согревающая, утешающая. — Мы вернёмся к этому разговору, — обещает, поднимая чужую руку, касаясь перста устами.       Сандей всё понимает, и от ясности ума сердце его учащённо забилось. Плавно, опираясь грудью, подымает таз. Колени разъезжаются по скользящему покрывалу, холодная струйка жидкости будоражит горячую промежность. До слуха доносятся щелчок ремня, шорох одежд, звук порванной упаковки… Мышцы сокращаются с первым соприкосновением твёрдой плоти, головка вскальзывает в тело и Воскресенье теряет прежнюю трезвость, концентрируясь на приятном жжении снизу. Предельно обострённый, привстаёт на локти, обманчиво полагая, так будет легче. Совсем не дышит, если только краткими урывками. Член входит слишком просто, но от того ощущается не менее внушительным. Толчок до упора, заставляющий невольно дёрнуться, а прядь чёлки запасть на глаза.       — Как вы? — надёжные руки скользят по талии. Сандей весь дрожит, подобно неоперившейся птице на морозе.       — Лучше всех…       Малейшее движение приводит к трению, непривычно и одновременно волнующе чувствовать горячий орган внутри себя. Он боялся испытать боль, однако отпрянул и насадился на крепкий ствол самостоятельно, непонятно чем движимый. Дух перехватывает, как это интимно. Экзотично. Потрясающе. И как велика степень удовольствия толчков, совершённых самим Вельтом. Плавные движение, нисколько не резкие и ни разу не скучающе-медленные. Размашистые, уверенные, до головки и самого конца, пока бёдра не упрутся в ягодицы. Кончик языка прокатывается по сухим губам, Воскресенье ловит воздух ртом, срываясь на тихие стоны. Стягивал мягкую ткань в кулаке, поджимал пальцы на ногах, сводил лопатки вместе и обессиленно опускал голову, а Вельт давал понять, насколько очарован картинной красотой любовника. Давил на поясничные ямочки, выставляя задницу под нужным себе углом, натирал основание тел с мягким оперением, и тогда Сандей плаксиво мычал, поджимая крылья. Те отливают бирюзой до глубокого индиго, подобно Гармонии небес. Галовианец сочится незабвенным величием, в него вплетается иная грация – красота обретённой свободы. Словно теперь он способен вступить в единство с силой ветра, оставляя за собой след восхищения и взглядов, утопающих в благоговении. По-настоящему, без принуждений. Его голос певчий, пусть Воскресенье старается быть тише, входя в положение партнёра. Безымянный заправляет длинные пряди, прилипшие к шее, собирает хвостом, держа в кулаке. С натяжением, но так нежно. Раскрыто. Свободно. Сандей не предполагал, что секс способен нести столько чувств, побуждая расплакаться от счастья.       — Вельт, — дозывается, отбросив приличия, — я хочу видеть.       Он услышал. Вышел, выудил подушку из-под одеяла, на которой спит, подложил чуть выше своих коленей. Воскресенье молча расплылся в благодарности, для него этот незамысловатый жест значил многое. Перевернулся, умостившись поясницей – давление на крылья в разы уменьшилось, чем если бы он лёг непосредственно на матрас. Янг подхватил его под коленями, разводя тонкие ноги шире. Сандей не испытывал стыда, как раньше, только клином бьющее желание продолжить. Он приподнялся на локтях, заглядывая в место их слияния. Как пошло. Жгучая краска растеклась по лицу. Подрагивающий на каждый удар сердца, увитый венками член, вошёл в его растянутую дырку беспрепятственно и легко. Чувство наполненности стало родным, а сам Воскресенье к нему – жадным. Откинувшись на кровать, вздыхая сквозь стиснутые зубы, запоминает каждое мгновение. Блаженство. Восторг. Услада.       Каждая секунда отдаляла их от человечности, истязая голодом. Толчки становились бесконтрольными, резвыми, доходящими до влажных шлепков, покрытых испариной тел. Поцелуи глубже, дольше, грязнее. Они оба этого жаждали, понимая друг друга без слов. Глаза, покрытые поволокой возбуждения; слова, развратно аморальные. Сандей не мог налюбоваться своим мужчиной, а Вельт сполна насытиться своим юношей. Оргазм подступал планомерно, болезненно стягивая жгут внутри. Янг попадал точно по железé, Воскресенье потерял власть над собой и своим перенапряжённым телом, вскрики рвались наружу. Слетало с языка «Я сейчас кончу, Вельт», «Еби меня, Вельт», «Я люблю тебя, Вельт», и Вельту пришлось зажать Сандею пасть. Галовианец вцеплялся в чужую кисть, царапал предплечье, задыхаясь. Ладонь покрывала рот и кончик носа, глухой плач прорывался сквозь влажные дорожки златых глаз, позвонки прошибало током, а кровь жгла, опоясывая каждый укромный уголок. Его накрыло оргазмом, и он в нём утонул.       Светлые ресницы дрогнут. Перед глазами белые мухи. Встречает полумрак комнаты. Комнаты Вельта. Взгляд фокусируется лишь со временем, однако оглядевшись, не находит никого. Подтягивает скомканное у ног одеяло, накрывая всё ещё обнажённое тело. Теперь собственная нагота вызывает смущение. Ох, вздыхает Сандей, думает, как мило, Янг расстелил постель ради него, стёр жидкости, при том не тревожа сон. Укладываясь обратно, юноша вздыхает, закидывая руку на лоб. Череда событий недавних всплывала в голове покадрово, припоминая самые уязвлённые моменты. Когда раздаётся звук отъезжающей двери, бывший глава дёргается в сторону выхода. Наверное, следует поскорее убраться?       — Проснулись, — замечает Безымянный, кладя на край широкой постели сложенную одежду. Сандей узнаёт в том свою форму.       — Спасибо, вы очень милы, — нехотя принимает сидячее положение, пока только вдупляется. — Сколько времени?       — Без пятнадцати час.       — Надо же. Я пропустил завтрак.       — Сильно голодны? У меня должны лежать снеки, — оглядывается, уже спешит чуть ли не достать, накормить с руки.       — Нет-нет, всё хорошо, — смеётся юноша, зарываясь в растрёпанные волосы. — Я уже пойду.       — Вы спешите? — Воскресенье отвечает «Нет». — Тогда можете полежать ещё немного. До обеда, к примеру.       — Мне позволено лежать здесь исключительно до обеда? — ехидничает и вновь перебрасывает вес на одну руку, своеобразно кокетничая. Вельт ведётся на уловку, понимая её корень.       — Не заходя в строгие рамки.       Сандей более, чем счастлив. Его не выдворяют за дверь, пусть они ничего друг другу не обещали, но отношения между ними – взаимовыгодные, и нет ощущения, что кто-то кем-то пользовался. На удивление, принять новый опыт и жизнь с ним гораздо легче, чем Воскресенье себе воображал. Дело в правильном выборе партнёра? Определённо. Юноша тянется к вещам, однако руку перехватывают, и взгляд его, полный недоумения, вцепляется в хозяина купе, который, в свою очередь, влечёт галовианца обратно на кровать, укладываясь сам и укладывая подле себя. Сандей вынужденно приткнул голову на чужое плечо. Вельт был в одних брюках без ремешков и белой рубашке, которую он, судя по всему, носит под непроглядными слоями верхних одежд. Впрочем, Воскресенью нравились костюмы со множеством элементов. Вопрос в другом…       — Что же мне, лежать вот так?       — Как? — неудобно спрашивает херршер.       — В чём мать родила. Вы то, мистер Янг, в одежде.       — И что лучше: раздеться мне или одеться вам?       Сандэй смеётся в приставленные пальцы. Ладонь скользит по крепкой груди, приподнимаясь, вглядывается в чужое лицо с непреодолимой нежностью.       — Ох, — тянет мягко, — вы просто чудо. Я всё хотел спросить… Вам ведь не нужны эти очки?       — Верно.       — Зачем же вы их носите?       — В качестве аксессуара, создаёт серьёзный образ, я думаю. Мне не идёт?       — Так вы хотите создать иллюзию «серьёзности»? — видно потеху на светлом лице. — Вам очень идёт. Выглядите сексуально. Как папочка, — пока Вельт давится воздухом, Сандей берётся за переносицу тёмной оправы, стягивая с лица. Примеряет на себя. — Как я?       — Шкода вы, — мажет ладонью себе по лбу, ища внутренний баланс. — К лицу.       — Лжёте, — спускает очки до кончика носа.       — Хотите переспросить меня под даром Гармонии?       — Нет. Мне бы хотелось, чтобы вы доказали обратное.       — Напрашиваетесь на комплимент? — улыбка невольно поползла по лицу, вырисовывая красивые морщинки под глазами.       — Возможно, — Сандей склоняет голову и хихикает, когда Вельт щекотливо потирает крылышки за ушами.       Конечно, он говорит всякого рода похвалу, точнее быть, перечисляет факты, но Воскресенью до безумного нравится слышать всё то, что он уже слышал с чужих уст, голосом Янга. Это нечто одухотворённое, за пределами его собственного понимая. Вельт не вызывает постоянного шквала эмоций, чувства, зарождаемые в сердце, схожи с ветряными виляниями на воде. Сандей подымает оправу к макушке, несколько прядок светлой чёлки зачесались под аксессуар. Он не спрашивает разрешения, пристаёт с поцелуем. Кончик языка мажет по линии изящных губ, Янг приоткрывает уста, позволяя скользнуть глубже. Неторопливо, продолжительно, с объятиями и закинутым бедром на тело. Воскресенье почти неосознанно укрывает мужчину синим крылом. Вельт почти неосознанно гладит по строю твёрдых перьев. Когда они отлипают друг от друга, каждый тянется оставить за собой «последнее слово», выражающееся в кратком чмоке, пока Безымянный не сдаётся тихим грудным смехом.       — А что там? — скромно указывает пальцем на блокнот, лежащий на прикроватной тумбе. Вельт без излишних разговоров берёт свод исписанных листов в тёмной обложке. У него всё «по-взрослому» минималистично.       — Здесь мои зарисовки к мультипликациям, заметки, ну и… прочая чушь.       — Можно? — получив согласие, берет, укладываясь поудобнее, всё ещё льнув к мужчине. Перелистывая страницы, медленно осознаёт, что здесь и личные записи, которыми Вельт так милосердно с ним поделился. Различные существа, приезжающие на Пенаконию и те, кто вовсе ему не знаком. — С чего бы чушь? — верно замечает. — У вас непревзойдённые умения.       — Что-ж, спасибо за приятную оценку, — целует юношу в макушку. — А где ваш нимб? — замечает наконец отсутствие такого, вроде бы, массивного элемента спустя порядка шести часов.       — В моём купе? Скорее всего, — слова ложатся на язык так просто, но глубоко внутри зарождается фоновая тревога.       Сандей во отвлечение открывает последнюю исписанную страницу и видит спящего себя, что нежится в кровати. В тело насквозь вплелось успокоение, уверенные линии, ровные штрихи, безо всякого несовершенства рисунок, которой можно назвать полноценной графикой.       — Вас не оскорбляет моя вольность? Вы стали моей музой.       — Такой лёгкий, словно дышит, — пальцем ведёт по уголку листа, боясь задеть и смазать графит. — Вы способны набросать что угодно?       — В теории.       — Как легко вам это даётся?       — За восемь лет беспрерывной практики – автономно.       Коварная ухмылка расползлась по мордашке. Вверяя блокнот законному обладателю, привстал, подозрительно однозначно сползая вниз.       — У меня к вам предложение, — начинает басню юноша с отблеском горячности в глазах.       — Какое же? — в то время как Вельт отползает наверх.       Какая глупая попытка бегства, думается Воскресенью. Его лицо уже на уровне ширинки, пальцы гладят пока ещё невыразительный бугорок.       — Нарисуйте свою музу, — металлический язычок съезжает вниз с характерным звуком, пуговка расстёгнута. Сандей оттягивает резинку нижнего белья, притираясь кончиком носа по, о, Эоны, какой вкусно пахнущей плоти, — с членом творца в его рту.       Он видит Вельта слишком хорошо. Видит, как мужчина стушевался. Видит, как берётся за грифель. Слышит согласие. Чувствует руку на растрёпанной макушке слишком хорошо…       …чтобы быть правдой.       В этой Грёзе было несколько изъянов.       Прежде чем выйти из зоны своего помещения, первым делом проверяет, всё ли складно. Что обувь налакирована, а складки брюк смотрят строго на носки туфлей; прядка к прядке, растекаясь по светлым локонам отблеском златого нимба. Воскресенье никогда не перешагнёт за пределы комнаты, не удостоверившись, что всё идеально, а сам он в парадной форме.       Дерзость, с которой полез к Вельту, недопустимая черта аристократа.       Спонтанность – не спутник его позиций. Сандей не был готов к полноправному совокуплению с мужчиной, как предполагает физиология.       Зная нюансы, он так же не мог позволить себе нежности, напрямую контактирующие с его ртом, предварительно не умывшись.       Всё это и многое прочее – часть принципов, которым Воскресенье следует строго, не выходя за начерченный им же контур. И Сандей просыпается действительно в вагоне собственного купе, на заправленной постели цвета лебединого крыла. Как полагается, в форме, претерпевшую одно незначительное изменение – обувь, снятая со стоп.       Где-то глубоко внутри таилось желание отбросить дисциплину вовсе необязательную, окутывающую его шею тернистыми лозами. Жизнь стала бы проще, относить он к каждой мелочи не столь категорично. Но даже сейчас, сев на край постели, юноша склоняется и поправляет слегка косо стоящую туфлю вровень к парной. Рука замирает. На лакированную кожу падает солёная капля.