двенадцатая заповедь калифорнийских безумцев

Лицо в разрезах и рытвинах – это лицо человеческого милосердия. У Нила Джостена кожа похожа на книжку для незрячих и слабовидящих. Шершавая, неровная, разнообразная. Уникальное полотно. Как будто ткань, заштопанная небрежно и на скорую руку. В некотором смысле так и есть. Шрамы в паре местечек разноцветные и праздничные, потому что мясо скрепили швейными нитками, рыболовной леской, всем, что попадалось под руку; а снять швы забыли. Они так и остались там. Забавные и пёстрые. Точно праздничная лента на подарке. Если бы Нил приравнял каждый чудесный случай, когда его не удалось умертвить, ко второму дню рождения, он уделал бы Иисуса почти всухую. Даже Эндрю на чужих воротах ничем не помог бы. А Эндрю – это мозаика из сколотых зубов, остроконечных взглядов и наточенных фраз. Всего, что режется, в общем. Эндрю насквозь состоит из лезвий, потому что ему отменно обточили разум. Ещё в детстве. От сознания осталась тонкая полоска шириной полмиллиметра. Идеально подходит, чтобы срезать кожу. Иногда Нил опасается, что ему распорет рот от неудачного поцелуя. Ноги Эндрю в его ногах. Они спутались, точно пряжа. Клубок из конечностей, болезненных размышлений, сосудов и чувств. Развязать не получится – только если рвать. Нил не станет, потому что уверен: такое кровотечение он не переживёт. Эндрю мог бы дёрнуть в любой момент, просто из интереса. Это в его характере. Но он только молча перелистывает страницу книги, украденной из скромной коллекции Нила, и скребёт ногтями по бледному веку. — Это моя? — с нерасторопным любопытством уточняет Нил, кивая на обложку. Эндрю даже не поворачивает головы. Нил уверен, что у него есть третий глаз где-то в виске, который всегда следит за Нилом. — Ники. Он пришёл с ней во вторник, прежде чем нажраться дерьмового виски на пару с Аароном. Права и открывашка на столе тоже его. — Что-то по учёбе? — Библия в пересказе для самых маленьких, — Эндрю усмехается. — С картинками. Это его дерьмовый папаша ему прислал. Пытается наладить отношения. Некоторые имена здесь под запретом. На первый взгляд Эндрю напоминает помесь дворняги с трупом. Что-то дикое, бледное и отталкивающее. Запах, который мерещится рядом с ним – это не миазмы, а смесь болезненных воспоминаний, нашинкованных мелкой соломкой. Если долго хранить их в тёмном прохладном месте, рано или поздно начинает вонять. Как плесень. Поэтому некоторые думают, что голова Эндрю набита гнилью. Ошибаются. Коллекция отметин и рубцов стягивается, когда Нил принимается ёрзать. Иногда кажется, что если Нила хорошенько встряхнуть, он зазвенит, как свинья-копилка – до того на нём много круглых ожогов, похожих на монетки. Точки и тире. Вроде как азбука морзе. Однажды Эндрю прощупал какое-то местечко на лопатке у Нила и сообщил – между делом, намеренно-равнодушно, – что там написано "искупление". Соврал, наверное. Или решил подшутить. Чувство юмора у Эндрю тоже специфическое – с привкусом соли и йода. Нил ложится горячим ухом ему на плечо. Вмиг остывает. Эндрю не смотрит, только молча перелистывает страницу. Жуткое зрелище. Он начал читать только после того, как в новом учебном году они выдавили из комнаты Ники и Кевина. Выскреб с полки Нила сборник немецких сказок в оригинале, который Нил взял в библиотеке, чтобы не забывать язык. Плевался и морщился первые сто страниц без перерыва. «Версия для девчонок» – так он сказал. Но всё равно продолжал листать. — Зачем ты это читаешь? — Пытаюсь понять, — равнодушно сознался Эндрю. — Что именно? — В какой части Ветхого Завета сказано «вышвырни за дверь ближнего своего и сделай вид, что у тебя белое пальто». Никто из них так и не простил Лютера. Лютер – как презрение папской церкви, как борьба за свободу, как мечта о звёздах. Лютер. Лю-тер. Лютер: как ненависть к родному сыну, как рука, сжавшаяся на горле, как мешок, стянутый вокруг шеи. Лютер – как Лютый. Как безжалостность. Нил мягко предлагает: — Сожги её? — Сначала я сожгу её владельца. На раскрытой странице милая цветастая иллюстрация: проповедник и его ученики, умостившиеся в тени дерева. Это что-то про доброту, принятие и безусловную любовь. Странные слова. Неестественные. От них немеет язык. Нил скребёт взглядом по развороту, прислонившись виском к плечу Эндрю. Приятно и приютно. И вроде как дома. — Он похож на тебя, — с отвращением вздыхает Эндрю. Нил тихо смеётся: — Иисус? — Такой же жертвенный кретин. Вечно даёт себя на растерзание. Его приколотили к деревяшке гвоздями, а он и радуется. И кому от этого лучше? — Ну, он умер за чужие грехи. — А его кто-то просил? — Он же всё равно воскрес. Так что всё закончилось наилучшим образом. — Не вздумай. У Эндрю в голове чёртова мясорубка. Временами Нил слышит, как она гудит. На самом деле он влюблён в этот звук. Нежно и трепетно. Как кошка влюблена в кровавый всполох лазерной указки. У Нила хронически красный рот, потому что он ловит не лапой, а губами. Иногда приходится проглотить лезвие. Нил неторопливо моргает, и разговор продолжается: — Если я Иисус, то ты – апостол Андрей. — Какая скучная аналогия. — Не из-за имени, — Нил вздыхает. — Первозванный. — Мерзость, — равнодушно комментирует Эндрю. У него немного краснеет нос. Прислонившись плечом к чужому плечу, Нил разглядывает свои ладони в заживших отметинах. Щупает кругляшки от прикуривателя. Рассуждает: в такой идеально вошёл бы окровавленный гвоздь. Вместо этого скулу щекочет соломой волос. — Прекрати думать об этом, — требует Эндрю, откидывая книгу. — Терпеть не могу, когда у тебя такой взгляд. Нил отворачивается, чтобы спрятать улыбку. — Какой? — Как у щенка побитого. Знаешь, что с такими щенками делают в приюте? — Кормят, — беззаботно врёт Нил. — Приносят им сосиски. Гладят по голове. — Подсыпают канцелярские кнопки в собачий корм и жгут им носы. Почему-то это не звучит злобно. Пальцы Эндрю блуждают по трещинам стянувшейся кожи и пересчитывают лунки на предплечьях. Неторопливо и обманчиво-безразлично. Механический треск в его висках ненадолго затихает, а затем он сообщает: — Если ещё хоть раз ринешься жертвовать собой, я тебя прикончу. — Так я ведь уже буду мёртв. — Я тебя предупредил. Эндрю – это мозаика из осколков. Ребёнок, зверь и мученик, всё в одной шкуре. Эндрю отрицает первого, подкармливает второго и ненавидит последнего. Нил влюблён во всех троих. Он знает: для мученичества необходимо непомерно огромное сердце. В случае Эндрю – такое, чтобы хватило на троих. — Никаких щенков, — обещает Нил. Эндрю долго и молчаливо пялится на него в ответ. Наверное, пытается рассмотреть терновый венец в колтуне рыжих волос. И не находит. Успокаивается. — Заведём кошек, когда съедем с этой дыры, — Эндрю имеет в виду Лисью башню, конечно. У него чудесная привычка оскорблять всё, что ему дорого. — И рыбок. Две штуки. Чтобы накормить ими пять тысяч... — Сто семнадцать процентов, Джостен. ...Нила, в частности. Когда Эндрю целует его, язык становится горячим и липким. Эндрю пахнет зимним воздухом, мятным шоколадом и железом. Кондиционером для белья. Чем-то леденящим, в общем. Нилу всегда тепло рядом с ним. Потому что руки Эндрю – это руки, вынимающие мокрые гвозди из пробитых запястий.