Сделка с...

Вся жизнь война и только в Верлинской империи умудрялись ловко притворяться что последние четыре десятка лет мир и благоденствие, но к счастью лицемерию пришёл конец. Существовавший на эту тему указ и декрет подтверждённый новым молодым самодержцем не делал ситуацию проще. Индустриализация, машинизация, электризация и радиолизация, прогресс возведённый в абсолют и сокращение вооружённых сил, символ уходящей эпохи, что же теперь? Настоящая жизнь? Перед смертью орёл всегда поднимается на самую большую высоту, на которую когда-либо был способен. Значит ли это что двухглавый орёл должен подняться в два раза выше? Эту загадку глава приёмной комиссии в Янешбургскую военную академию не хотел разгадывать до последнего. По мокрым коридорам расконсервированного корпуса разносился запах плесени, за окном шёл сильный весенний дождь, под столом завелся странный древесный грибок, который продрался сквозь лакированную поверхность и нагло смотрел на серо-голубые брюки офицера. Спина за стеной полковника пустела светлым пятном. Власть меняется молниеносно, но вот новый авторитет не сразу взлетает петлёй на гвоздь. Кому-то конечно в духе революций хотелось бы чтобы гвоздём в петлю, но до таких пошлых инсинуаций офицер не собирался опускаться, помня о своей династии и присяге. Природа системы была понятна и он занимал в ней должное место, но грибок всё равно продолжал нервировать. От него плохо пахло и чтобы отбить запах полковник курил бесконечно и беспощадно, про себя ругая адъютанта, который не умел справляться с такой мелочью… Менять стол, вместе с властью? Слишком расточительно, да и ностальгия по прошлому руководству… Нет, по сути ничего не поменялось. Надо будет — сменят сами, вместе с креслом и его обитателем. Природа системы была более чем понятна… — Герр Меретихберг, к вам военврач Вайсманте! — вытянулся стрункой у дверей Константин, это голосовое усердие бы на борьбу с грибами, ну да к чёрту… — Пусть войдёт… — полковник слегка оживился и нагнулся вперёд, оперевшись на столешницу, украшенную переполненной пепельницей. Врачи никогда не приходят просто так, а уж тем более в день начала набора курса, судя по всему комиссия началась не с кофе. Глава имел почти фамильярные отношение с Вайсманте, они были знакомы сто лет, но однако встречались исключительно по делу. Вот и сейчас офицер приготовился слушать и думать над очередной загадкой, ведь у орла были ещё и четыре лапы и в них кроме книги, скипетра и державы, кто-то вручил так же меч и копьё. — Джорджи, ты хмур, что, опять патриотизм калеки? — осклабился Меретихберг, глядя на бледную фигуру в белом халате, под которым чужеродно смотрелся серо-голубой мундир увешанный наградами. Седой Вайсманте помнил Адамову войну и пускай большая половина медалей были юбилейными, однако большая серебряная за доблесть была настоящей. Старика-врача было трудно смутить, а уж тем более навести такую задумчивость. Да, шутка была отличным началось разговора… — Если бы, Лиам, — вздохнул майор Георг Вайсманте и, присев напротив полковника, озабоченно закурил, бегая глазами по кабинету, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы перейти к делу не сразу, чтобы было о чём поболтать перед. Успокоить нервы. У него тоже был грибок не дававший покоя, вот только он был не под столом, а над ним, прямиком на стене в золочённой раме… — А Государь-то, ишь что удумал — Пятиградие вернуть! — нашёлся военврач, заметив светлое пятно на обоях за спиной полковника. Тот хмыкнул и, затушив сигарету, отвёл взгляд от грибка, заглянул в глаза старому другу. Что ему было сказать? Природа системы… — Это должно было однажды случиться, земля не может быть ничейной, а уж тем более своей собственной. Погреб с порохом должен быть подальше от огня, а бешеной собаке должно валяться в канаве с простреленным черепом, — наконец после минуты молчания ехидно улыбнулся полковник. Разочарование в глазах друга заставило его расхохотаться и поставить ультиматум: — Говори, Джорджи, у этих стен есть уши, но нет лица! Майор молча, словно фокусник, извлёк из-под халата папку и положил её перед главой комиссии. Классика - чьё-то личное дело. Меретихберг быстро пробежался по первой странице. Он замахнулся слишком сильно, какой там патриотизм калеки — обычные муки совести старого военного врача. Вот природу этого он понять не решался. Во все времена военная служба была не столько почётом сколько великой ответственностью и бременем, но им ли судить других, им ли чинить преграды? Простым кондукторам в этом безумном бронепоезде следующем в пекле на полной скорости. «Выброси её из вагона!» — молил глазами майор, полковник пролистал дальше. Между бровями появилась ложбинка, бритый подбородок сморщился, крылья бакенбард расправились. Чёртов грибок, почему нельзя было выкинуть его вместе с столом? — Упорствует? — коротко спросил Меретихберг, уже зная ответ на свой вопрос. «За доблесть», нет, Георг бы не обратился за помощью, если бы сам мог избавиться от такой назойливой проблемы. Но он был стар, ему не нужны были разбирательства и дворянские комиссии чести. Однако как часто ошибается провидение раздавая имена и фамилии… — Лиам, я не видел подобного с тридцать седьмого! Я тридцать три года жил в счастливом неведении о жизни! — в ответ выплюнул Вайсманте, неправильно подсчитав свои счастливые деньки без выбора. «Тридцать четыре!» — промолчал полковник и отложил папку в сторону. В глазах старого друга появилась благодарность смешанная со страхом. — Отчаяние, у нас было почти четыре десятка лет когда мы не видели его! — намеренно близко наклонившись к телефонной трубке, произнёс банальщину глава комиссии и, за секунду натянув на лицо безразличие, добавил: — Я с ней поговорю, беру дело под свой контроль, отдыхай Джорджи. Всё по завету предков: калеки твои, сумасшедшие — мои! Константин сменил пепельницу с таким виноватым видом что захотелось отослать его подальше вслед за военным врачом. Природа нерешительности и юности практически идентична, но вот когда случается видеть обратное… И всё-таки какая ирония и какой фамильный диссонанс! Травоядный адъютант летал по коридорам и кабинетам, нося как знамя угрожающее «Мардерблиц», а что проблема в женском обличии? «Гудсердих» — доброе сердце. Довести доблестного военврача тоже надо было уметь! Тонкая фигура, тонкие руки, тонкая шея и губы, и печальные глаза. Траур по семье и юности. Радужка цвета могильной земли, так кофейный цвет конечно никто не называл… Хотя полковнику было не до шуток. На него смотрела молодая худая решительная верлинская женщина. Очень злая верлинская женщина. К своим восемнадцати годам она научилась не скалить клыки, но глаза выдавали её и ложбинка между бровей была красноречивей бледных тонких губ. Короткие волосы не касались прямых плеч. Природа аристократии неописуема, но теперь Меретихберг понял почему друг обратился к нему, а не разобрался сам. Врачебная этика, как мог он судить свою несостоявшуюся коллегу? Нет, тут нужен был человек «штатский» для союза чаши и медного змея… — Вы уверены? — банальный вопрос, но полковник решил начать с него. Если она солдат у неё хватит ума, если нет, значит можно будет её выпроводить с самым распространённым диагнозом для девушки неспособной держать себя в руках… На это он надеялся и молил об этом, но гнев её спал, она широко улыбнулась и тут полковнику по настоящему стало жалко майора, ну и вдобавок себя. Отчаяние. Они воистину так долго не знали что это такое. Даже хуже. Знали, но забыли. Старые кабинетные дурни…. Какой уж там грибок под столешницей, раскинувшийся между ящиками, обрамлённый сухим лаком… — Так точно. Помнится одна Лаконская женщина откусила себе язык не желая выдавать собратьев, за что её нарекли львицей и поставили памятник. Наверное у неё был такой же взгляд, но вот имя, так значит Нина? Царица? Тонкую белую царицу в военную академию. Тонкую белую царицу на войну, пока стойкий адъютант меняет пепельницы. Девочку восемнадцати лет. На войну. Чёртовы Эллинизмы, пробравшиеся в самое сердце Янешевой земли… — Я знаю что вы мне скажете, — нарушила тишину девушка, заметив что мысли полковника унеслись за тысячу миль под чёрный Олимп, — Вы скажете что я могла бы найти себе мужа, что могла бы родить сына, я могу, я здорова, я знаю, но… Полковнику поплохело. Этот взгляд был достоин любой батальной картины о мясорубке Адамовой войны. Природа. Чёрт подери что они натворили чтобы случилось такое? Чёртов грибок, чёртов стол и чёртово кресло. Старикам присуще чувство вины перед молодыми, особенно в такие моменты, когда нервы напряжены до предела и сухие губы неспособны разомкнуться чтобы двинулся мятый придавленный к днищу полости рта язык, чтобы сказать хоть что-то… Вот только что? — Мне нужен этот вечный контракт, чтобы моя семья могла жить, мой брат вернулся из изгнания… — Речь не о вашем брате, — вышел из оцепенения Меретихберг и строго сдвинул брови. Нет. Чёрт подери у него не получится сохранить безразличие на лице. Сухие формулировки из личного дела гласили мокрую и скользкую историю дворянской жизни. Той жизни которую они с Георгом не видели тридцать три года со своих кресел из своих кабинетов. Дворяне. Врачебная династия. Внезапно сироты. Внезапно нищие. Внезапно ещё дети. И что же, защитила их пустота за спиной Меретихберга? А полнота за спиной Вайсманте? К чёрту совесть и сентиментальность, человек на пороге генеральского звания должен быть лишён этого, но сам факт, сама суть явления, его дикая природа оставались непонятными… — Извините, — она не испугалась, как и все верлинки поняла по своему и, словно глава комиссии перед старым другом пять минут назад, чётко выставила ультиматум: — Я — Нина фон Гудсердих, гражданка империи Первой Степени из рода врачей, желаю заключить вечный контракт с Райхсвером! Я прошла военно-врачебную комиссию и конкурс для поступления в академию! Готова после прохождения офицерских курсов направится добровольцем в Пятиградие! — Но ваш возраст… — Лиам не узнал свой собственный поставленный начальничий голос, куда он пропал? «Нет, не умею я спорить с женщинами и детьми…» — очередной раз признаваться себе в этом было на самом деле больно. Свою природу полковник знал очень хорошо… — Положение о приёме женщин на военную службу позволяет в добровольном порядке, я написала согласие после отчисление с медицинского факультета! Это моя добрая воля, к коей меня никто не принуждал, о чём я и изложила на бумаге, подписав в здравом уме и трезвой памяти, что подтверждено военной комиссией! — отчеканила добросердечная Нина. В глазах полковника потемнело. Деньги. Почему всё в жизни упирается не в краеугольный камень, а в золотого тельца? Какая скотина обустраивала государство и дворянское сословие? Ах да… — Вы курите? — Меретихберг беспомощно прошёлся указательным пальцем по краю воротника. Воздуха. Как ему не хватало воздуха. Воздуха и слов. — Курю… Полный безразличия голос. Что-то внутри жалостливо скрипнуло. Полковник пододвинул к ней портсигар с пепельницей и поднялся чтобы открыть окно. Холодный воздух ударил в лицо и освежил затуманенный разум. Ливень стучал по крыше мостовой словно тысячи чеканящих шаг сапог солдат маршевых батальонов. Какое время они потеряли. Да лицемерное, но это было время когда он мог сказать ей нет… Сигарета в тонких пальцах смотрелась как оружие. Отчаяние. Даже затяжки её был исполнены отчаяния. И почему государство не додумалось платить Верлинкам за рождение детей? Как бы это упростило жизнь приёмной комиссии сегодня. Хотя вряд ли. Природа делает породу, а провидение раздаёт фамилии как попало. Доброе сердце. Почему именно его было решено положить на алтарь как жертву? И ведь его прободят, и подожгут, и вынесут пепел из храма, и просто закопают на отшибе. Он так ясно видел это, так же ясно как выпускной дочерей, как лица внуков. Какой интересный ракурс открылся с этого поражённого грибком стола. Кто был отец воспитавший эту царицу львиц? Почему-то сейчас Лиаму чертовски захотелось врезать ему, врезать, а потом крепко-крепко пожать ему руку. Сталь меча и острота копья в лапах двухглавого орла. Врач оказался искусным кузнецом, а крылья империи поднялись в три раза выше. Её глаза. С ней было бесполезно спорить. Призывать к логике, к чему угодно. Природа. С природой спорить тем более бессмысленно. И что он мог? Стоявший на пороге генеральского чина, сидевший за поражённым грибком столом с пустотой за спиной… …Полковник потушил сигарету и молча подписал все бумаги. Сделка с совестью? Да! Хотя с совестью ли? Наставническая речь и пожелания удачи были явно лишними. Она получила желаемое и с удовлетворением сделала последнюю затяжку. Её удаляющиеся шаги в коридоре долгим эхом отзывались в ушах главы комиссии. Древний завет вновь вышел боком, с безумцами всегда труднее чем с калеками. Константин вновь поменял пепельницу с виноватым видом. Полковник благодарно кивнул и быстрым движением подозвал адъютанта к себе. Мардерблиц обошёл начальство и, как и приказали, заглянул под столешницу. Меретихберг довольно крякнул, выслушав немую нецензурную тираду стойкого помощника. Эллинизмы остались за окном. Сквозь запах сигарет пробивалась вонь от горелого лака. Адъютант извивался в муках созерцания с пол минуты, но, взяв себя в руки, услужливо спросил: — Прикажете новый стол? — Хренушки! — осклабился Лиам и с удовольствием наклонился, чтобы разглядеть результат своих трудов. Да. Теперь в любом случае память о этой проблеме сохранится в веках. Выжженные зажигалкой имя и фамилия решительной дворянки украшали низ столешницы. «Не памятник конечно, но львица с отрезанным языком у меня бы не получилась!» — подумал полковник и, опустившись за стол, набрал заученный номер. — Алло, Хелен, как там твои разбойники? Что? Насобирали грибов в Кайзеришпарке? Вот молодцы! — бодро кричал в трубку полковник, провожая травоядного адъютанта печальным взглядом. Нет, всё-таки имена и фамилии раздают как попало… *** — Прости Нин… Меня прости… — обрывки фраз утонули в объятьях под дырявым зонтиком у КПП академии. Нина прижала к себе старшего брата-изгнанника и, ощутив как её с обоих сторон обнимают Карл с Элизабет, хрипло рассмеялась. — Фил, ты дурак… — произнесла Гудсердих и заглянула ему в глаза. Слёзы и отчаяние. И почему плакал он, а не она? Беспомощность? Ерунда! Внутри неё до сих пор тлела та несчастная сигарета — знак уважения от престарелого, похожего на покойного Государя, полковника. У него были такие чуткие глаза, кто додумался обрядить этого прекрасного человека в форму и уронил на воротник звёзды? Этот человек пытался понять её. В нём был исследовательский интерес учёного, но он смирился и простил её, а что же старший брат? Взгляд художника… — Ты что курила? — надломленный голос Филиппа преисполнился хмельным негодованием. Да она подавала плохой пример младшим… — А ты пил! — мягко сказала Нина, гладя брата по щетинистой щеке. Запах перегара растворялся в свежести ливня, слёзы вместе с каплями висели на его небритом лице. «Дождь смоет всё, тоску и пепел…» — вспомнились строки из песни. Гудсердих нежно отстранила плачущего старшего брата и, наклонившись, поправила воротник на курточке Элизабет и берет на Карле. — Нас теперь не выгонят из дома? — тихо спросил последний, с надеждой глядя на старшую сестру как на волшебницу. Нина коротко кивнула и, подхватив Элизабет на руки, весело зашагала по залитому водой проспекту вслух рассуждая: — Не только не выгонят из дома, единоразовой выплатой покроем долги, а потом на военные кредиты выкупим его! И отцовскую клинику тоже! — И я буду лечить людей? — радостно вскрикнула Элизабет, обнимая её за шею. Девушка счастливо кивнула и, смеясь, продолжила быстро идти, не боясь промокнуть под дождём. Шатающийся старший брат спешил за ней с дырявым чёрным зонтиком, она не хотела смотреть ему в глаза. Во всём этом не было ни капли его вины, как и не было вины того полковника. Вообще ни чьей вины кроме её не было. «Чтобы кто-то жил, кто-то должен умереть…» — так говорила мать и была права. Чертовски права. — Мы что поедем на трамвае? — удивился Карл, отследив траекторию по которой следовала сестра. Нина ещё раз счастливо кивнула. Глаза младшего брата загорелись радостью и он зашлёпал по лужам своими дырявыми ботинками, спеша на подножку подъехавшего к остановке вагона. Элизабет, смеясь последовала за ним, Нина на секунду остановилась. Разве их улыбки не стоили этого? Стоили! — Прости… — голос Филиппа прозвучал над самым ухом, но она не ответила. Да это можно было назвать сделкой с дьяволом, но чёрт подери как он был щедр! — Его Величество Франц Иосиф Первый, вооружившись мудростью предков и следуя заветам Богоподобного Янеша, скрепя сердце, принял сложное решение для нашего Отечества о возвращении Пятиградского королевства под покров Верлинской короны, во избежание угрозы границам нашего государства и славы имперского оружия! — звучал из радиоприёмника в тёплом салоне трамвая знакомый всем гражданам империи голос. Нина с решительностью смотрела в глаза кондуктору, пробивавшему билеты, и улыбалась, любуясь как младшие устраиваются на мягких сиденьях. Дворянская кокарда на кепи Филиппа съехала на бок, по его щекам текли слёзы, он продолжал как заведённый повторять заплетающимся языком: — Прости Нина… Меня прости…