Амбивалентность

      — Я хочу, чтобы ты посидела у меня на коленях. Пожа-а-а-алуйста!       Эн канючит тихим голосом, складывая аккуратные белые ладошки в жесте мольбы. Смотрит, будто щенок, взволнованно поджимает нижнюю губу, почти закусывая её до разводов масла. Долл закатывает красные глаза и думает, что это невыносимо. Его капризы невыносимы. Он сам невыносим.       Работяга медленно подходит ближе. Предупреждающе стреляет взглядом: «Не трогай меня!» — но послушно садится на чужие колени, думая, как глупо это, должно быть, выглядит со стороны. Не так глупо, как её непарень и ужасные, мерзкие, до дрожи и блевотины противные собственные чувства, но очевидно слишком по-идиотски, чтобы быть правдой.       В какой момент она провалилась в этот кошмарный, созданный из мелодрамы и розовых соплей сон? Когда её животное, жестокое и беспощадное желание масла сменилось приторно-нежными поцелуями в щёки, губы, шею, чёрт возьми, он вообще оставит хоть один сантиметр её тела нетронутым, шёпотом над плечом, крепкими объятиями и умоляющим, знакомым до вибрирующей боли в грудной клетке «пожалуйста», растянутом в пространстве от его губ до её слуховых сенсоров? Долл запуталась в этом ниточном «пожалуйста», ровно как и в себе: в таком сплетённом королевстве чёрт ногу сломит, там нет места для маневра, и выпутаться из кошачьей колыбели не помогут ни сверхсилы, ни собственное умение оставаться непробиваемо равнодушной.       Она хотела стать пауком, который заманит демонтажника в хитросплетённую паутину плана мести, но что-то пошло не так, и они поменялись ролями. Долл прилипла к чужим, клейким, сотканным из чувственности и эмоций сетям, осознавая, что ещё немного, и этот хищный паук, оголодав, сожрёт её. В конце концов, мухи для паукообразных всегда были лишь пищей, точно так же как работяги для демонтажников — источником масла. И этот уклад не изменит ни одна лживая клятва и ни один тошнотворно-сладкий поцелуй.       Однажды он наиграется и съест её, как некогда его подружка слопала родителей Долл. Последняя была уверенна, что предки не хотели бы для своего ребёнка такой судьбы, слепо надеясь, что чадо не пойдёт мстить за их преждевременную кончину. Они явно не оценили её способности трезво, как и её настойчивость, и терпение, и выдержку, и обиду, и…       Долл вздрагивает, понимая, что на неё всей тяжестью обрушивается пиксельный отсвет золотых глаз. Механическое ретивое ухает вниз, когда работяга понимает, что Эн буравит её взглядом, уловимым периферией дисплея. Этот взгляд, от которого у неё всё внутри сжимается и разрывается в клочья. Взгляд, полный влюблённости и восхищения. Он не трогает её, уважая молчаливую просьбу сохранять личное пространство, но эти невыносимые, до мурашек ненавистные глаза пьяно блуждают по чужому лицу, плечам, шее, скользят по фиолетовым, спадающим до пояса волосам и складкам ткани на юбке — что вынуждает Долл создать ещё больше вмятин на одежде, сдавливая алый подол в шарнирных пальцах.       Это влюблённое лицо хотелось вырезать ножом, разбить о стену, сжечь, избить до неузнаваемости, тесаком пригвоздить к ближайшей поверхности, и Долл знала, что вольна сделать все эти вещи. Она сколько угодно может измываться над телом своего врага, пинать его, потрошить и разрезать на части, но когда Эн смотрит вот так, руки словно становятся чем-то неподконтрольным её сознанию, и совершенно не поднимаются, оцепенев в плечах. Вся Долл цепенеет, чувствуя, как хищник разглядывает её, и этот взгляд — без притворства восторженный — пугает даже больше, чем если бы Эн смотрел на неё оценивающе или изучающе. Доля интереса, конечно, присутствует, но не в подавляющем количестве, которого бы хватило в качестве повода этого демонтажника ненавидеть.        То, что он дрон-убийца, помогало всего лишь не забывать, в какой близости от опасности находится работяга, и что стоит всегда быть начеку, чтобы не оказаться насаженной на чужие когти. То, что он дружит с Ви (а ведь друг врага — тоже враг), помогало испытывать к нему некоторое презрение и настороженность. Лёгкое отвращение Долл испытывала, когда Эн лез к ней ласкаться и урчал котёнком, будучи и ростом выше, и шире в плечах — в общем, при явном торжестве габаритов оставался игривым комочком, жаждущим внимания. Но никогда рядом с ним Долл не чувствовала настоящей ненависти. Любая негативная эмоция в отношении Эн становилась невесомой и ненужной, будто этот треклятый демонтажник сломал систему: по-настоящему возненавидеть его было невозможно. Он — то, чего Долл так отчаянно не хватало, и оттого мерзкое и горькое чувство внутри угомонилось, заснуло, оставив после себя лишь рудимент в виде наигранного сопротивления, холодных слов и равнодушия со стороны работяги к любому проявлению желанной нежности.       Долл отваживается повернуть голову и поймать взгляд Эн напрямую, и тут же внутри неё что-то умирает, трескается, расщепляется в который раз. Откуда столько невинности вообще берётся в глазах убийцы? Откуда в нём столько солнца, если эти цифровые радужки не видели ни одного луча фатального для демонтажников дневного светила? Откуда в нём взялось столько эмоций, тепла, трепета, щенячьего восторга и умилительного сияния?       — Не трогай меня… — уже вслух процедила сквозь зубы Долл, чувствуя, как по пояснице боязливо скользит холодная ладонь Эн. Тот виновато смыкает руки на её талии, подтягивая сползающее тельце поближе к себе, и спустя тысячу извинений признаётся:       — Ты сидела на краю и почти съехала с колена, я боялся, что упадёшь и ударишься. Пол не такой мягкий.       — Ты тоже не особо мягкий, — врёт Долл, потому что ничего мягче существа перед собой не видела. Он искуплял особенности текстуры своего металла бережностью в каждом действии, будто считал, что неосторожным движением оцарапает или повредит более хрупкую на вид работягу. Какой глупый. Долл ненавидит, что он такой глупый, и одновременно так скучает, если в пространстве рядом с ней нет глупого Эн.       — Я знаю! — усмехается Эн и прикрывает глаза, улыбаясь. Долл давит в себе желание выбить ему все зубы.       — А ещё ты знаешь, что я ненавижу тебя, — продолжает Долл, замечая, что чужая улыбка становится лишь шире. Демонтажник почти смеётся: ему весело слышать такие грозные слова из уст девушки, чей дисплей залили целые озёра алого румянца.       — Ты такая милая, Долли! — коверкает чужое имя он, с нелепым смешком прижимаясь щекой к обнажённому из-за покроя платья плечу работяги. Долл в ответ на это возмущённо сжимает кулаки, будто готовясь вот-вот нанести сокрушительный удар по светловолосой макушке. — Прости, что не послушался и обнял тебя.       — Ненавижу!.. — фырчит работяга, небрежно перекидывая ногу через чужое бедро, чтобы не насиловать собственные металлические сочленения неудобной позой и оказаться лицом к лицу со своим обожателем. Он на радостях выдаёт:       — Люблю тебя, — стыдливо утыкаясь мордашкой в очерченные на металле неизвестно для каких целей девичьи ключицы.       — Фу, — брезгливо морщится Долл, чувствуя прикосновение холодных губ демонтажника в том же районе. Она хочет, правда хочет отодвинуться, но тело вздрагивает, обессилев, а подбородок утыкается в мягкую ткань чужой фуражки из-за отяжелевшей головы. Всё тело сводит приятной судорогой, хотя судороги — это вообще слово, не применимое к механизмам. Эн сломал не только систему, но и саму Долл. Вонзить бы ему нож между лопаток, чтобы хрипел, умирая, её имя.       Эн не отзывается, молча продолжая осыпать худые плечи деликатными прикосновениями губ. Втайне Долл опасается, что где-нибудь между поцелуями затеряется болезненный укус, или что ладони демонтажника, примкнувшие к её спине, внезапно обратятся лезвиями и вонзятся ей под лопатки. Эн прекрасно осведомлён, что Долл опасна в своих желаниях и угрозах, что она не остановится ни перед чем, чтобы достигнуть цели — а значит, сам хищник в любой момент может пожелать избавиться от обременяющей его существование банки с маслом. Они буквально враги друг другу, которые не должны быть вместе ни по природе, ни по обстоятельствам. Только Эн это правило успешно игнорирует, а Долл остаётся лишь плавиться под последствиями его выбора и терпеть, терпеть, т е р п е т ь, чтобы не выхаркать собственное масло из-за сдавливающего горло отвращения к себе самой.       Долл размыкает губы, чтобы выдавить повелительное «прекрати!», но вместо этого из неё вылетает скомканный, томный выдох. Эн, уловив его, замирает, лишь сильнее сдавив чужую поясницу в руках — наслаждается. Наслаждается звуком её голоса, её запахом, каждым лакомым кусочком её тела, который, Долл уверенна, Эн сжевал бы, не будь он так близок с ней. Мурчит, тискает её, мнёт одежду своими массивными предплечьями, хихикает что-то нежное под нос, а Долл в беснующемся отчаянии хватается зубами за козырёк его головного убора, едва не прокусывая его со злости. Она всё-таки ненавидит демонтажника, и эта злоба заставляет грозно зарычать, всё ещё держа кепку во рту. Эн умилительно улыбается при виде нахмуренных бровей, тянется и целует. В лоб, прямо между недовольно сведённых бровок. Долл растерянно выдыхает, разжав зубы, и кепка скатывается вниз, под ноги, прямиком на пол посадочной капсулы.       Она сильно рискует, оставаясь с Эн здесь. Он не один в команде и это его полноправная территория — все козыри у него в рукаве. Долл тоже любит рукава, а ещё больше — козыри, но, какая ирония, главным мерилом отваги становится именно доверие, благодаря которому Эн знает, что она пойдёт за ним следом, даже если будет жутко недовольна или напугана. То, что она следовала за ним, говорило прямым текстом: «Смотри, я доверяю тебе свою жизнь!» — и это доверие он старался сберечь, надеясь сохранить втайне их с работягой встречи.       Всё произошло само собой, по мнению несведущего Эн. Долл никогда бы не призналась, что сталкерила его, Ви и Джей из-за своего грандиозного плана мести, который пока так и не получилось претворить в жизнь. Демонтажник хоть и был простоват, первым из троицы заметил работягу, что ошивалась возле их башни. Но в стандартный процесс «выслеживание добычи — нападение» вмешалась какая-то посторонняя, фатальная ошибка.       Интерес. И отнюдь не как к источнику пропитания.       Работяга, что выглядела спокойной и не боялась оружия, будто была заранее осведомлена об имеющемся у дронов-убийц арсенале, лишь лениво поправила прямую длинную прядку фиолетовых волос, когда та сместилась от вызванного приземлением демонтажника ветра. Но больше всего Эн оказался ошарашен, когда та раскрыла рот и заговорила на языке не по умолчанию. Это было неожиданно, и речь из её уст звучала слегка неразборчиво, но непривычно-чарующе.       То, что Эн решился отложить казнь приблудившейся к ним в башню работяжки, он считал своим лучшим выбором. Спортивный интерес подогревался тем, как равнодушно Долл косится на торчащие из земли руки и ноги собратьев — так буднично и непринуждённо, будто сама любит подобным перекусить.       Не зря ведь говорят — рыбак рыбака видит издалека.       От Долл приятно пахло, и Эн полюбил моменты, когда та подходила близко, ещё ближе, или соглашалась держаться за руки, или обниматься, хотя при этом постоянно выражала молчаливое недовольство. От работяги исходил такой тонкий, едва уловимый аромат, что даже прирождённый ночной охотник улавливал его с помощью дополнительных сенсоров, встроенных в тело. Многогранный, неразборчивый, вкусный запах масла, как будто даже разных марок и видов — Эн с интересом вдыхал его, щекоча Долл своими светлыми прядками, а та корчила недовольные физиономии, не отталкивая.       Каким бы глупым работяга его ни считала, Эн почитал её за свою. Так, как она, пахнут лишь охотники, глотающие чужое масло, и как бы работяжка ни прятала от него свои секреты, демонтажник знал наверняка: она не может полноценно осудить его за животные потребности, потому что сама питается похожим способом. Долл не такая, как все, и это чувствуется хотя бы в том, что она отважилась согласиться на столь близкий контакт с врагами её сородичей. Однажды она откроется окончательно и всё расскажет — а Эн подождёт.       Даже если та будет угрожать убийством, говорить, что терпеть его не может, рычать в ответ на его поцелуи — разум часто расходится со словами, и такая особенность не обошла стороной не только человечество, но и его созданий.              Однажды Долл избавится от него. Однажды он избавится от Долл. Работяга, которая ненавидела демонтажников, и демонтажник, который не мог научиться ненавидеть работяг. Та, чьи руки готовы окропиться маслом ради мести и тот, кто вынужден убивать в силу своего предназначения.       Они однозначно погубят друг друга, или весь мир погубит их.       Но сдавать назад уже слишком поздно, и оба это прекрасно понимают.       Эн тянется к губам работяги и прижимается крепко, нащупав их с закрытыми глазами. Долл молчаливо выражает сопротивление, отвечая на поцелуй с приглушённым сопением — потому что в такой ситуации, как у них, лучшим способом протестовать собственным чувствам оказывается согласие. Она плавится и плывёт под чувственным контактом губ, теряет концентрацию и закрывает глаза, перекинув локти за чужую спину с полностью ускользнувшими из головы мыслями о ненависти.       И возникший из воздуха остро заточенный нож, который незаметно выскальзывает из ладони работяги, с глухим стуком падает на лежащую на полу фуражку.