Зима на улице и... в сердце.

— И почему у тебя всегда морда такая серьёзная, Валер? — Обычная морда! Но после замечания улыбка сама собой наползает на губы, разглаживая суровую складочку между бровями. Зима передаёт ему ополовиненую бутылку коньяка. Ледяной ветер пробирается за воротник, подхватывает и без того беспорядочно разбросанные завитки волос на Валериной голове. Шапка давно забытой тряпкой торчит из кармана, алкоголь смазывает ощущения, всё кажется несколько лучше и легче, чем на трезвую. Холод отступает. Валера отпивает, морщится уже гораздо меньше, памятуя, что с каждым новым глотком любая синька становится вкуснее. Возвращая тару обратно Зиме, Турбо ощущает, как длинные холодные пальцы задевают собственные, пробегая почти невесомо, замысловатым аккордом, вот только по невидимым струнам души. Это далеко не первый раз, когда любой контакт с лучшим другом вызывает отнюдь не дружеские реакции. Ловит каждый момент, прячет под сердцем, достаёт под покровом ночи, перебирает их, неловко трогая себя до тех пор, пока стыд не уступает место всепоглощающей похоти, размывая границы, даря ощущение правильности. В след за этим стыд тут же возвращается, приводя с собой друзей: страх, отчаяние и безысходность. Рефлексировать над этим обычно не остаётся сил, Валера засыпает, наскоро обтерев себя своей же футболкой, и отправляется смотреть сны, где Зима сидит ближе, чем нужно, смотрит пристальнее, чем положено, трогает там, где нельзя. Вот и сейчас, хотелось не просто пить, едва касаясь друг друга коленями, не болтать о всякой ерунде, а завалить, прямо на снег, сминать розовые губы, удерживая за запястья, пока до этого чудака не дойдёт, пока не получу ответ на поцелуй. — Турбо, холодно пиздец, пойдём отсюда? , — простонал Зима, кутаясь в куртку. Валера выбрался из фантазий, и пробурчал нечто невнятное, но выражающее согласие. — Идея! Пойдём ко мне? У меня никого не будет несколько дней, хоть посидим как люди., — воодушевлённый Зима смотрит с надеждой. — Эммм… Ну пойдём! , — Валера еле сдержался, чтобы не выдать рвущуюся радость. Мысль о том, чтобы провести ещё времени с другом, казалась привлекательнее самого вкусного пирога. Они так редко оставались вдвоём, постоянно находящиеся то под присмотром старших, то отбивающиеся от навязчивой скорлупы, с бесконечными расспросами хрен пойми о чём. — А у тебя есть дома что-то ещё? — Выпить? — Ага! — Да у бати всегда что-то валяется, найдём! Валера поднялся, дождался, пока Вахит закрутит пробку на бутылке, спрячет её в карман и начнёт движение в сторону своего дома. От сильного мороза снег скрипел под ботинками, переливаясь в свете фонарей россыпью бриллиантовой крошки. Свет из окон домов рассыпал оранжевые отблески по серым бетонным стенам, утягивая мысли в уютные кухни с горячим чаем, голубым свечением газовых конфорок и шелестом телевизионных передач. До мурашек хотелось оказаться с Вахитом дома, наблюдать, как угловатая фигура забирается с ногами на стул, утопая в растянутом свитере, как бездумно перебирает длинными пальцами грани стакана, прежде, чем сделать глоток. Валера налетел на друга, не заметив, как тот остановился, чтобы открыть дверь подъезда. — Э, ты чего? Совсем нажрался? — Задумался просто. — Твоя задумчивость уже выглядит нездоровой привычкой, Лер! Валера мгновенно подобрался, размышляя, как часто он вот так залипал в присутствии Зимы, и сколько раз тому это становилось очевидным. — Да номально всё, заходи уже, я так протрезвею до исходной точки… — Ну нет, я накачаю тебя обратно, чтобы быть на одной волне! , — рассмеялся Вахит, балансируя своим позитивом вечное Валерино угрюмое внутри него. Ввалились в квартиру с хохотом, толкаясь в узкой прихожей в попытке раздеться. Тепло сделало своё дело, и разум у обоих поплыл с новой силой, делая смешным всё, что таковым и не является. — Ты пока на кухню неси, стаканы достань, — Зима протянул коньяк, — А я пойду поищу в серванте бутылку. Валера уже нарочно обхватил рукой чужую руку, замечая, как ровно на долю секунды Зима вздрогнул. Причиной мог быть холод или неожиданность, или… Хуже надежды может быть только ложная надежда. Турбо это знал хорошо, потому не обольщался. Влюблённому человеку не редко кажется то, чего нет. Всё воспринимается через призму собственных чувств, наделяя смыслом что угодно. Дальше просто пили, смеялись над анекдотами, вспоминали смешные случаи из жизни, делились наблюдениями. Зима предложил перейти на диван и продолжить с бóльшим комфортом. Включили телевизор, нашли какой-то старый фильм, не чтобы смотреть, просто заполнить неуютную тишину. Допивали уже вторую бутылку, неспешно, стараясь не испортить всё внезапной отключкой или хуже того, возможностью застрять в обнимку с унитазом. На экране была сцена с дракой, они отвлеклись на неё, и внезапно Зима начал подкалывать Турбо, что он так не сможет. Раззадоривал, умело дёргал гордость за ниточки. — А ты проверь! , — прозвучало грозно, но с улыбкой на губах. — Без проб-лем, — с расстановкой ответил Вахит. Шуточная перепалка переросла в настоящую борьбу, алкоголь заставлял каждого думать, что он герой боевика. Глупые скомканные движения казались крутыми приёмами. Неосторожный удар, вскрик Турбо. Губа заполучает рассечение. Валера шипит, отходя на шаг. Зима мгновенно оказывается рядом, сбивчиво извиняется, а его горячий большой палец острожно проходится по губе, стирая выступившую кровь. Что конкретно говорит Вахит, Валера не слышит, собственный пульс грохочет в голове, щеки начинают пылать. Он хватает Зиму за запястье, удерживает долго, не понимая, убрать его руку от себя, или прижать сильнее, обхватить губами проклятый палец, пропустить себе в рот и… Вахит находится первым и острожно выбирается из захвата. Валера не может ничего прочитать по лицу друга, отмечает лишь порозовевшие щеки и неловкое отдергивание свитера вниз, в попытке прикрыть… Ошеломляющая догадка лишает разума. Собственное окрепшее возбуждение просит внимания, а горло сдавливает спазмом, отнимая речь. Уже не соображая, что делает, Валера сокращает расстояние, напирает по-звериному, хватает друга за свитер, тянет на себя, не давая опомниться, и целует. Жар заполняет всё тело, накрывая волнами, смешивая животный ужас с возбуждением, до тех пор, пока чужие руки не ложатся на тело, острожно сжимая талию через одежду и притягивая ближе. Теперь остаётся только возбуждение. Валера углубляет, проникает, заполняет рот друга своим языком, вылизывает, получая ответную реакцию и стон, который Зиме не удаётся удержать. Отпуская свитер, Турбо перемещает руки на хрупкую спину, которая вопреки изящным очертаниям оказывается крепкой и сильной, заставляя дрожать от непривычных ощущений, в сочетании с большими ладонями Зимы, так не похожими на женские, которые всё настойчивее гладят, пытаясь пробраться под одежду. Едва коснувшись пальцами горячей кожи друга, Вахит вдруг отстранился, тяжело дыша и глядя на Турбо тёмными блестящими глазами. — Вах… — Это… Это не правильно, Валера, мы не должны, мы же… Валера тянет его на себя, прижимается губами к шее Вахита, влажно ведёт языком до ворота мешающей тряпки, и шепчет, не переставая касаться кожи губами, ощущая, как друг буквально сотрясается в его руках: — А теперь скажи ещё раз, должны или нет? , — кусает, осторожно прихватывая зубами. Зима всхлипывает так громко, закусывая губы, что ответ больше не требуется. Звуки телевизора исчезают вместе со всеми остальными раздражителями, мир перестаёт существовать, остаётся только нестерпимый жар на коже от влажных губ, и такой же точно там, где стало вдруг нереально тесно под тканью штанов. Вахит, не отдавая уже отчёта своим действиям, начал стаскивать с друга одежду, в яростном желании дотронуться до чужой обнажённой кожи. Валера тянет друга к дивану, на ходу избавляясь от джинсов, оставаясь лишь в белье. Зима раздевается вслед за ним, и тоже не решается явить миру своё возбуждение. В момент соприкосновения тел, обоих прошибает током, стоны звучат синхронно, губы находят друг друга, руки нетерпеливо гладят, сминают, царапают… — Зим, Зимушка, ложись, просто… Я сейчас, я сам… — сбиваясь, шепчет Турбо прямо в губы, направляя руками, помогая лечь удобнее. В глазах Вахита плещется такая похоть, что у Валеры буквально дёргается член. Он нависает сверху, целует в губы, спускается к подбородку, переходит на горло, не сдерживается, оставляет засос-укус на нежной коже, отмечает, чтобы помнил. Каждый день видел и помнил. Вахит шипит и выгибается навстречу. Валера продолжает целовать, спускается к острым ключицам, нарочито медленно проходится языком вниз, задевая сосок, вырывая из чужой груди вскрик, затем ласкает второй, наконец решаясь положить руку на член Зимы, сжимает нежно, ведёт через ткань по стволу, умирая от собственных чувств. Сколько раз он представлял это, сколько ночей провёл без сна, сходя с ума от безответной любви, сколько раз кончал, шепча на пике удовольствия имя своего лучшего друга. А сейчас он здесь, отвечает на поцелуи, стонет под ним, дрожит, поджимая пальцы ног, и смотрит таким взглядом, что хочется взорваться миллионом разноцветных осколков и осыпаться к его ногам. Валера потянул бельё за резинку, открывая красивый большой каменный член, блестящий от смазки, перевитый венами, и рот моментально наполняется слюной. Боясь передумать, он быстро спускается ниже, берёт ствол рукой у основания, и тут же вбирает в горячий рот головку, пропуская в себя, оглаживая языком, совершенно дурея от вкуса и ранее неизведанных ощущений. Тело под ним перетряхивает с такой силой, что он секунду думает, что эта изящная статуэтка переломится пополам. Пытался делать всё то, что делала однажды девчёнка, имя которой он и вспомнить не сможет уже. Брал довольно глубоко, прижимая ствол языком, помогая рукой, которая превосходно скользила по льющейся изо рта слюне. Вахит стонал, кричал, хватая Валеру за волосы, путаясь в мягких локонах, борясь с желанием насадить до конца, и жёстко трахать до звёзд перед глазами. Когда Валера взял в руку тяжёлые налитые возбуждением яйца, и одновременно пропустил член в горло до основания, буквально переламывая себя ради него, Вахит выстонал его имя так по-блядски, не успевая отстраниться, и излился прямо в жаркое горло, подбрасывая бёдра, и ощущая, как Валера сжимает рукой его ногу, с силой впиваясь ногтями. Когда разум вернулся, Зима судорожно отстранился, понимая, что наделал, виновато посмотрел на друга, но не увидел на лице Турбо ни единой неправильной эмоции, только бешеный блеск в глазах и чистое наслаждение, которое выдавали алые растраханные губы, блестящие от слюны, растягивающиеся в улыбку. — Лер… Ты нереальный! , — восторженно проговорил Вахит, замечая влажное пятно на белье друга, свидетельствующее о том, что разрядка была одновременной. Вахит подтянул друга на себя так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и впился в губы Валеры, всё ещё не веря, что теперь так можно. Наконец-то можно. — Люблю… Турбо… — М-меня? , — задохнулся Валера. — Нет, жвачку, блядь! , — проговорил Зима, тут же утягивая бывшего друга в очередной долгий поцелуй. После душа они лежали на узкой кровати Зимы, тесно прижавшись друг к другу, глядя в окно, за которым зимнее небо отливало глубоким фиолетовым цветом, обнимая луну, что освещала комнату холодным серебристым светом, являясь единственным свидетелем чужого нежданного счастья. Хмель отпустил обоих после эмоционального потрясения и прохладной воды. — Зим, ты не жалеешь? , — шёпотом проговорил Валера. — Я жалею только о том, что не сделал это раньше. Валера приподнялся, недоверчиво глядя на друга. — В смысле раньше? — Я потерял от тебя бошку ещё лет в пятнадцать, и мне стоило огромных усилий не выдать себя. Я же не знал, в какой момент ты… И вообще, есть ли что-то с твоей стороны… А потом мне начало казаться, что ты смотришь иначе как-то. Не знаю, как объяснить, просто почувствовал. А тут родаки свалили как раз, ну я и подумал… — Погоди, Зим, то есть напоить меня и позвать к себе, было… — Было. Я решил проверить, убедиться, стóит ли мне и дальше надеяться, или потратить всю жизнь, чтобы забыть тебя. Мне не нравятся мужики, понимаешь? Любой не подойдёт. Никто не подойдёт. Валера восторженно посмотрел Зиме в глаза, ощущая бесконечное счастье, счастье любить кого-то до звёзд и знать, что тебя любят в ответ. Осталось самое сложное: не выдать себя на улице. Но стоило только представить, каким будет каждый вечер после целого дня искрящего напряжения, оба поняли, что спать они сегодня не будут.