Snowflakes on the cheeks and a warming cappucino

В Джисоке от излюбленной всеми романтики — одно лишь одинокое название. Первый раз любовь снизошла на него в классе девятом. Никак не ожидаешь, что случайная встреча послужит началом истории непреднамеренной любви. Обнажавшие души разговоры на крыше, согревающий американо на двоих, который Гаон до сих пор ненавидит «из-за горечи», ведь признаться себе не готов, что это из-за неё всё, попытки поцелуев и сквозящая неловкость, когда она призналась, что не была готова к такому. Ночное скоротание времени вскоре попросту вошло в привычку, американо с чёртовой карамелью, который не спасал никакой сахар — тоже. Да и она сама стала привычкой. И этот факт убивал как ничто иное. Но от чувств убегать он тогда не решился — слишком мягкосердечный для такой ранящей жестокости. Не хватило духу сбежать. В какой-то степени это даже правильно. Он делал всё, что только было в его возможностях: пытался понравиться, следуя стилю тех мальчиков, на которых она мечтательно засматривалась, задаривал небольшими подарками по поводу и без, обнимал и дарил своё тепло лучше её любимого пледа с выцветшими фиалками, исполнял самые потаенные желания, приучил к поцелуям, когда и сам толком целоваться не умел, а ещё до последнего оставался рядом, на стороне. А потом... чертовски устал. Всё вернулось к отправной точке, когда глаза цвета его любимого приторного шоколада стали отблескивать неприятным инеем, прожигающим кожу неожиданным льдом. Излюбленная крыша всё чаще пустовала, сбережения на американо уходили реже. В конечном итоге ему спрашивать не пришлось — сам всё увидел. Его попытка поговорить пресеклась чужими поцелуями для неё на месте их встречи, о котором они договорились. Он искренне пытался понять, что сделал не так, прокручивал в голове события, лишь бы найти хоть один собственный прокол, но либо память некстати подводила, либо же вины его тут не было. Со временем слегка отпустило. В какой-то момент всё же признался самому себе, что в ответ ещё ни разу ничего не получил. Даже наоборот, его жизнь наполнялась лишь метафорической пустотой. Режущей, неприятной и всепоглощающей. Когда даже последний их зеркально замороженный разговор состоялся не в том месте и не в то время, он понял всё. Передружба это или недоотношения, с односторонней симпатией или она со временем просто нашла человека лучше — разбираться более не хотелось. Тогда Джисок себе пообещал, что первый раз станет и последним. Джисок — живое воплощение романтики. Но боль от ненавистной неудачи, ножом пронзившей насквозь и без того больное сердце, убила тогда слишком сильно. Теперь для него не осталось никакого греющего смысла во всех тех приятных «мелочах», что он готов был преподносить. Обида нашла свой покой в химозных «Vista Forest» и подпалялась лишь ироничными риторическими вопросами о том, как его угораздило словить на этой херне аддикцию. Вина засела где-то под рёбрами и скреблась изнутри своими остро заточенными когтями, причиняя неизменную боль, но изгонять её словно не было желания. А оправдание находится только в уже приобретённой к ней привычке. Гаон проглотит всё.

~❄~

Как же хочется списать шесть пар, так издевательски поставленных сегодня в расписание, на чью-то жестокую шутку. Студенты медленно выползают из университета подобно безвольным оболочкам, от которых души отделились и не могли сломать незримый барьер меж ними и физическими телами. День до этого момента казался перевёрнутой восьмеркой, мучительно перекусывающей их жизнями, которые словно и без того мало страдали. Джисок бесцельно осматривает площадку перед выходом и выдыхает, обращая внимание на тёплый пар, который вполне может согреть чьи-то ладони, но больше это не в его компетенции. Лишь бы не вспоминать прошлое, от котого он отделил себя тёмной параллелью, взяв белоснежный блокнот и начав свою историю с чистого листа, постепенно заполняя обложку разнообразными фотографиями и рандомными наклейками, каждая из которых хранила какое-либо воспоминание, безумно дорогое его сердцу. У него сейчас всё хорошо. Он настороженно оглядывается по сторонам в надежде, что преподаватели давно исчезли с территории, и когда убеждается, тянется к карману, достаёт пачку излюбленных ягодных «Malboro», аккурат вытаскивает оттуда одну сигарету, не потревожив безмолвный покой оставшихся тринадцати. Через две недели новую покупать. Если только... если только не непредвиденные стрессовые ситуации, в период которых он выкуривал пачку за половину недели. К сожалению, спокойствие он находит только в никотине. Чёрной зажигалкой подпаливает сигарету и наспех делает затяжку. Снежинки, летящие так красиво и медленно, исчезают в густом дыме, и это заставляет Джисока по-искреннему улыбнуться — он не может объяснить почему. Возможно, это лёгкая радость от того, что день наконец-таки подошёл к концу. За спиной слышатся знакомые голоса. — Давай, до завтра! — машет парню с роскошной шевелюрой и останавливается около Гаона. Тот следит за его взглядом и машет тоже, параллельно затягиваясь. Остановившийся рядом с ним парень, походящий то ли на рокера, то ли на нефора, смотрит с секунду на друга и тоже вытаскивает свои сигареты. Пытается найти что-то, чтобы поджечь, но, кажется, сейчас с собой ничего нет. — Гаон. Джисок поворачивается на своё прозвище и вздрагивает, чуть не отпрыгнув, когда однокурсник приближается к нему, чтобы зажечь о конец его сигареты свою. Он поднимает взгляд и встречается с джисоковым, который хитро щурится. Губы расплываются в игривой улыбке. — Романтичная обстановочка, не находишь? — хихикает гаденько Джисок, ухмыляясь на то, как Сынмин закатывает глаза и отстраняется, выдыхая отравляющий дым струйкой, — м, Оди? — Отстань, — отмахивается Од, отворачиваясь от него. — Ты не меняешься, Сынмин-а, — вздыхает Гаон и мотает неодобрительно головой. — При том, что ты единственный в наших кругах состоишь в отношениях. Хоть бы флиртанул разок, ну. — Я флиртану, и ты пожалеешь о том, что попросил меня, — ухмыляется Сынмин, стреляя в друга взглядом. — Потому что помогать тебе с твоей ориентационной паникой я не собираюсь, — и выдыхает дым ему прямо в лицо. Гаон размахивает руками в попытке развеять его и переживает приступ кашля. Позже и сам мягко обхватывает губами свою сигарету, но внезапно залипает на чужой побочный дым и затягивается дольше обычного, закашливаясь сильнее. — Ну и дурак, хах. В тишине, сопровождаемой лишь неторопливым ветром и зимним звездопадом, они докуривают и прощаются. На предложение Сынмина подбросить его Гаон отказывается и идёт в противоположную другу сторону. Он знает, что по вторникам Сынмин всегда едет к своей девушке, и едва ли он против их компании, но после издевательского количества пар хочется только упасть лицом в подушку и сдохнуть так до полудня, пока Джуён не позвонит в тринадцатый раз и не спросит, где того носит. Джисок улыбается своим же мыслям и по сотому кругу гоняет воспоминания прошлой весны. Местный сквер в зиму завораживает. Свет от фонарей красиво освещает пушок, притаившийся на кронах спящей сакуры. Люди неторопливо направляются по своим делам, не волнуясь ни о ком, кроме себя. Снежный звездопад приветливо опускается на чужую одежду и покрасневшие щёки, забирается под оправу очков и тает, растапливая вместе с собой и покрытые инеем сердца. Прелести зимы в том, что всем хочется тепла. А совпадающие желания, как правило, объединяют и раскрывают души, греясь где-то под боком. Когда сквозь тридцатипроцентную громкость в наушниках он улавливает хруст под ногами, невольно останавливается прямо посреди дороги, засматриваясь на свои и чужие следы. Столько снега в Корее крайне редко выпадает. Джисок стоит с минуту прямо посередине сквера, и его наблюдения внезапно прерываются резкими порывами ветра, что ощущались, словно мороз, выжигающий узоры по коже. Слабая дрожь пробирает не привыкшее к холоду тело. Хочется тепла. Такого, чтобы в груди жгло и кровь разгоняло. Чтобы в душе бушевал настоящий пожар. До небольшой местной кофейни Джисок добирается быстро — вот что с людьми делает холод. Лишь оказавшись внутри и прикрыв дверцу, ощущает жизненно необходимую теплоту, царящий покой, слабую и ленивую суету зашедших погреться людей и соблазнительный кофейный шлейф с нотками чего-то пряного. Кажется, корица. Но Джисок не особо разбирается. Занимает очередь и с любопытства осматривает помещение, красиво украшенное различными гирляндами. За кассой быстро-быстро работают два бариста, так точно и ловко управляющие инструментами по уже заученной схеме действий, пока миловидная девушка на кассе принимает заказы. Суета повседневности. Джисоку такая нравится. Ему делать заказ предстоит следующим, потому музыка в наушниках опускается до десяти процентов — вдруг не услышит что-то, хоть даже на пятидесяти спокойно может вести беседу. — Извините, карту не могу найти... — доносится робкий голос парня, стоящего перед ним. Он оглядывается назад, на очередь, виновато улыбаясь — не хочется людей задерживать. — Пару минут, пожалуйста, постараюсь найти наличные... Девушка на кассе понимающе кивает болванчиком и ждёт. Джисок не то чтобы теряет терпение, вовсе нет. Просто по чужим суетливым движениям, так и сквозящим чрезмерным волнением, он понимает, что ситуация в пользу незнакомого блондина не играет вовсе. А вот в сторону Гаона — очень даже. Мешкает секунду, но всё же решается. А последствия... ну, как-нибудь по мере их поступления. — Агаши, добавьте, пожалуйста, в заказ ванильный капучино. Оплата картой. Джисок, ты дурной. Зато душа радуется и теплеет стремительно. Это приятно. Кассир, явно удивлённая не меньше самого блондина, решает промолчать. С карты списываются добрые восемь тысяч вон с копейками, локатор с номером оказывается у студента, а заказ вскоре попадает в руки только освободившегося бариста. Так что там по последствиям? Они отходят от кассы и останавливаются у окна в ожидании. Молчат — то ли сказать нечего, то ли слова тут не особо нужны. Гаон боковым зрением осматривает блондина: одет как среднестатистический студент, всё ещё ищущий себя путём самовыражения, мешковатые карго брюки, тёплый свитер, пальто, так, на удивление, хорошо подходящее и лёгкий шарф, всё в светлых тонах. Рядом с чёрным как смоль пятнышком, имя которому Квак Джисок, он действительно сияет как звёздочка. Есть вероятность, что они ровесники. Он ниже Джисока, на первый взгляд, сантиметров на пять-шесть, щёки краснющие от мороза и пухлые, что тыкнуть в них хочется, губы бледные и потрескавшиеся (Гаон облизывает свои губы, замечая, что у него они не лучше), а ещё на них играет смущённая улыбка. Но стоит взгляду с чужим столкнуться, как Джисок теряется. Особенно теряется, когда кончики ушей блондина раскрашиваются в милейший красный, а сам он — взгляд тут же опускает в пол. Квак и сам не замечает, как начинает улыбаться. В мимолётном взгляде он запоминает очаровательную неловкость, понимает, что слишком долго рассматривает незнакомца — хотя, честно, взгляд отвести невозможно — и первым нарушает молчание: — Прости, залип, — Гаон отводит взгляд, стоит только блондину поднять голову и взглянуть на него. — Квак Джисок. Как могу к Вам обращаться? — Всё хорошо, — тут же суетится блондин. — Меня зовут Чонсу, Ким Чонсу. Рад знакомству и... — неловко поджимает губы, осматривая черты лица Гаона и задерживаясь на чужих губах, которые Джисок сейчас нервно кусает, взглядом, — спасибо за кофе. Максимально неожиданно, но приятно, честно. Гаон проверяет пульс на шее. Ну... — Да ладно, мелочи, — отмахивается по неловкости — она уже в воздухе витает, кажется. Да ну, блин, Гаон точно не этого хотел. — Нет, правда, спасибо, — Чонсу в порыве касается чужого предплечья, заглядывая в глаза. Когда их взгляды соприкасаются, по телу вдруг разливается давно забытое тепло, а собственная кровь ощущается выжигающей надписи под кожей и оставляющей крошечные рисунки-сердечки. Прямо как те, что Джисок ежедневно рисует на полях блокнота с заметками, бесцельно просиживая пару по истории. — Не за что... Джисок слабую дрожь в своём голосе сейчас ненавидит. Какого чёрта, вообще? Что на него нашло... Меж реплик проскальзывает информация, что Чонсу ему хён, и Джисоку теперь жизненно необходимо называть его так всю жизнь, потому что тот каждый раз смущённо уходит от взгляда. Предсказуемая интроверсия умиляет так же сильно, как и то, что они достаточно быстро разговорились. — А, как я могу отблагодарить за кофе? — вспоминает Чонсу. — Улыбнись, — так просто, без лишних раздумий. И Чонсу это, видимо, слегка вводит в ступор. — Мне будет достаточно твоей искренней улыбки, правда. И Чонсу улыбается. Не понимает, но улыбается — и отблагодарить надо, и, вроде как, самому хочется... Локатор тихо звенит, оповещая о готовности заказа. Два стаканчика дружно ожидают их на стойке — тоже чёрный и белый. Джисок их забирает, наслаждаясь теплом в руках, и вручает чёрный стаканчик с карамельной наклейкой в руки Чонсу: у того почему-то ладони теплее, чем его собственные. Гаон даже задерживается на мгновение, греется. А потом непринуждённо улыбается хёну и направляется к выходу, будучи уверенным, что он пойдёт за ним. Параллельно отпивает свой капучино с ванилью из белого стаканчика. Они покидают кофейню, и только Чонсу хочет заговорить, как внезапно вздрагивает и ойкает: снежинки мягко упали на его щёки и тут же растаяли, скатившись вниз, оставляя дорожки словно от слёз. Джисок не уверен, что ему можно, но тянется их стереть и плавится от того, какие же у Чонсу мягкие щёки даже на морозе. Джисок уже ни в чём не уверен. В своём обещании — тоже, к сожалению или к счастью. На улице уже давно стемнело и существенно похолодало. А Джисоку с каждой минутой существовать становится проще — его согревает жизнь. Или же её обстоятельства прямо сейчас. Последний раз позволяет себе поискать в чужих глазах звёздное небо и отходит на два шага назад, как бы обозначая, что расходиться пора. Чонсу кивает и машет рукой на прощание, сворачивая к выходу из сквера. Гаону же ещё дальше по прямой идти. — До завтра! — бросает вслед глупо. Глупо, ведь совместное «завтра» их планирует ждать, вероятно, ещё очень долго — номер или инсту он забыл попросить, заболтался. А следующим университетским утром Од вручит полуспящему Джисоку мятый листочек с чьим-то номером телефона, как-то слишком хитро улыбаясь.