В сердцах

Есть такое выражение «в сердцах». Так говорят, когда делаешь что-то в порыве сильного раздражения, злости, гнева, обиды. Так родители могут ляпнуть что-то ребенку, а тот возьмет и запомнит на всю жизнь. Так могут поссориться на всю жизнь близкие люди: братья, сестры, друзья — неважно. Потому что сказали что-то «в сердцах». Тэхён искренне не согласен с самой формулировкой этой фразы. С самым ее сердцем не согласен. От всего сердца не согласен. Кружка разбивается об стену со странным звоном, криком, что слетел с губ, отчаянным таким, воплем даже, из всего сердца. Он идет рябью по напряженному воздуху и расслаивается на ноты, сливаясь со звоном разлетевшихся по полу осколков. А потом Тэхён замирает. Застывает всем телом, вперившись взглядом в охуевшего и вскинувшего в знак примирения руки Чонгука прямо у мокрого пятна на стене, и пол выбивают из-под ног одним четким ударом под дых. — Т-ты… Пошатывается. — Тэхён… Вторая кружка попадается под руку слишком быстро. Быстрее, чем смог бы отреагировать среднестатический человек, но, Тэхён всегда знал, Чонгук — человек явно необычный, вот и уворачивается от снаряда, шагнув в сторону. Другого поля ягодка — это тоже забавное выражение, но оно Чонгуку не подходит. Тот кто угодно, но не ягодка. А если и ягодка, то только волчья. Ядовитые волчьи ягодки почему-то часто растут на кладбищах, и Тэхён находит это ироничным. Возможно, Чонгук изначально был ему послан, чтобы загнать в могилу. — Ненавижу! Загнать в могилу — тоже выражение. Как там говорят? Фразеологизм, во. Тэхён не лошадь, чтобы его загоняли куда-либо, но, по ощущениям, хлещут кнутом так же больно и по самому сердцу, изо всех сил которого тот выдавливает из легких воздух и буквы. Буквы в слова складываться отказываются. Под руку попадает третья кружка, но ее Тэхён швырнуть не успевает — руку перехватывают раньше. Чонгук теснит его бедрами к столешнице, нависая сверху, как дамоклов меч. Дурацкое выражение. Разве может меч висеть на волоске из конского хвоста? Разве может этот волосок не рваться? У Тэхёна конский волосок порвался вот давно, просто меч падал долго. Только сейчас ебануло. Так, что сразу пополам. Семь раз отмерь — один раз отрежь — это не про Чонгука. Он отмерил один раз, а отрезал шесть. Руки, ноги, голову, сердце, сейчас ищет что-нибудь седьмое. Член, наверное, заберет, что уж тут, остальное у Тэхёна все парное. — Ненавижу! — он пытается брыкаться, когда на него шипят то ли гневно, то ли успокаивающе — хрен разберешь. — Ненавижу! Пусти! Пусти меня, блядь! Проблема в том, что Чонгук никакая не блядь. Разве что только кобель, а дамоклов меч висел не на конском волоске, а на чертовой собачьей шерсти. Короткой, мягкой и ужасно непрочной. Чертова колли. Коли меня — хочется заорать еще громче, снова и в сердцах — режь, размазывай, коли не можешь уберечь. У Чонгука, как оказалось, все, кроме последнего, хорошо получается. — Пусти! Ненавижу! Ненавижу, слышишь?! Ненавижу-ненавижу-ненавижу- Это «ненавижу» крутится в воздухе и вибрирует так же, как Тэхён. Тот еще и изворачивается, пытаясь вырвать запястья из ладоней Чонгука, пинается ногами. Его «ненавижу» тоже пинается, но это едва ощутимо. Пинки ногами Тэхёна такие же — бьются как рыба об лед, а потом вжимаются в столешницу бедрами Чонгука и трепыхаются. Тоже как рыба об лед. Еще Тэхён жадно хватает воздух как рыба: открывает рот, закрывает. Кричит. В сердцах кричит. Дурацкое все-таки выражение. В его буквах, словах, выражениях есть что угодно, но точно не сердце. Кто вообще придумал это «в сердцах»? В том, чтобы оскорбить любимого, нет ничего даже близкого с сердцем. У Тэхёна свое — вдребезги, оттого и кричит он без сердец. Бессердечно. Грозно, яростно. После — жалобно. — Ненавижу… Себя со стороны не видно, и оно и к лучшему, Тэхён сам о себе все прекрасно знает. И про красное лицо, и про такие же глаза, и про трясущиеся руки. Настоящий наркоман, дайте, пожалуйста, таблетку. Нет, лучше шприц. А можно сразу шприц и таблетку? Одно в вену, другое на язык. Или под. Или на сердце. Куда там эти таблетки кладут? Он Чонгука на сердце клал и прогадал, а теперь, вот, извивается. Кричит. Без сердец кричит, ему его с корнем вырвали. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу- Он плачет? Льет крокодиловы слезы, наверное. Или нет? Состояние странное, близкое к обмороку, близкое к сильному головокружению до тошноты, и спасибо подпирающим его бедрам Чонгука, без них Тэхён давно бы свалился. А тот, кстати, нем как рыба. У них тут прям целое водное царство, один бьется и хватает воздух ртом, как рыба, а еще заливает их квартиру морской водой, чтобы не иссохли, второй — молчит. Меч, наверное, точит. Он у него вместо носа, тоже длинный, как у долбанного Пиноккио. Недолго, правда, молчит. — Успокойся, Тэхён. Я не знал. Слышишь? Все хорошо. Я бы так не поступил, Тэ. Хочется просто по-человечески послать его нахуй. Скатертью дорожка, Чонгук, это, если что, выражение такое, очевидно. Никто не будет стелить тебе дорожку из скатерти, а если и будет, то только из черепков разбитого сердца. Это чтобы один обязательно попал тебе в пяту, и ты свалился замертво, пораженный. Ахиллес из тебя вышел отличный, сильный, храбрый, жаль, что шутник как ебучий Гермес, но все мы не без греха. — Иди нахуй, — впрочем, Тэхён не отказывает себе в своем простом человеческом и выплевывает это тоже без сердец. Потому что его у него все еще нет. Украли, а он даже заявление в полицию писать не стал. В детстве его пугали цыганами, мол, украдут, а, оказывается, пугать надо было Чонгуком. Тот не просто украдет — уничтожит нахуй. — Успокойся, — Чонгук выдыхает, — пожалуйста, Тэ. Конечно он выдыхает, у него легкие, оказывается, целы, это у Тэхёна ни к черту. Надышался Чонгуком на свою голову, а теперь задыхается. Слезами задыхается, истерикой — захлебывается. И губы все дрожат-дрожат. Руки, выворачивающиеся из хватки, тоже. Возможно, Тэхён весь дрожит. Трясется амплитудой в десять баллов, чтобы наверняка нахуй все разрушить. До талого, как нигилисты, низвергнуть все и построить с нуля. Себя построить не получится. Тэхён действительно думает, что просто это не переживет. Что его рассудок попрощался с ним еще в то мгновение, когда зазвонил проклятый телефон. К моменту, когда Чонгук перешагнул порог квартиры, крышу ловить было поздно. Она съехала и стесала Тэхёну ноги, руки, голову и сердце. Ровно шесть срезов, туда-обратно гоняла просто. Чонгук вроде с ниткой и иглой пришивать пришел, а, по ощущениям, держит в руках меч, тот, который дамоклов и все-таки обрушился поехавшей крышей на Тэхёна. Воздух в груди действительно заканчивается, как и силы орать. Орать в сердцах, но без них, потому что, во-первых, сердце у Тэхёна все же одно, дурацкое все-таки выражение, а во-вторых, то самое, единственное — разбилось, развалилось на куски под лезвием дамоклова меча, тот который Чонгука нос, слишком длинный, упирающийся в макушку и вынюхивающий там остатки разума. Колли, блять. Тэхён его налысо побреет. Обмякает в руках как-то тоже нелепо, потому что у Тэхёна вся жизнь — одна сплошная нелепость, ну реально. Он сползает по этой столешнице совсем не картинно, не кинематографично, не драматично, а просто как тряпичная кукла. Тоже фигуральное выражение, но такое емкое, Тэхён действительно себя таким ощущает. Костей нет, одна кожа, и та — обычная тряпка. Красная, что для быка, который Чонгук. Реагирует всегда, бодает знатно, а конкретно сейчас подхватывает руками и зачем-то прижимает к груди. Крепко прижимает. Не кричит в ответ ничего ни в сердцах, ни без них, проявляя ангельское терпение. Хотя Тэхёну кажется, что единственный, кто тут проявляет терпение, так это седой и сторчавшийся на нервах ангел-хранитель Чонгука. Тот, наверное, локти кусает, когда смотрит на подопечных своих коллег, а потом снова на своего калеку. Ну правда, достался ему идиот без царя в голове, а страдать теперь крылатому с нимбом на голове. Тэхён пожал бы ему руку, но для этого надо умереть, ни разу не согрешив. А он сейчас очень близок к тому, чтобы направиться прямиком в ад. И неважно, кто там будет его ждать: Аид, Сатана или кто похуже — Тэхён любого попросит для Чонгука котел пожарче и побольше. — Всё-всё, — этот бессмертный еще смеет шептать что-то в ту же макушку, обнимая буквально обмякшее тело и держа его на добром слове и своих титанически сильных руках, видимо. Еще у него титанически сильная выдержка, а у Тэхёна, вот, нет. И он действительно где-то на грани безумства и истерики. Точнее нет, истерика у него не на грани, она — вовсю. Вырывается слезами, такими противными еще, совсем не картинными, но Тэхён уже давно выяснил, что нихуя он не герой дорамы, чтобы красиво плакать и обмякать на пол. Его слезы мешаются с соплями, пока он чуть ли не подвывает своему горю, которое в общем-то обошлось, но все равно же пиздец? Пиздец полный, вот они и стекают по лицу, срываются с подбородка и даром не падают на пол, разбиваясь отвратительными кляксами. Всхлипы получаются поломанными и скулящими, со свистом, заиканиями и полным ахуем. От жизни. От Чонгука. От Хосока еще, но тот просто не знает, что его ждет не котел, а озеро лавы, нахуй. Еще от всего сердца ахуем. Того самого, которое ему за три часа успели разбить, склеить и потом добить щенячьим: «Я не знал». — Ну чего ты? — у Чонгука поистине, нет, блять, реально нечеловеческая выдержка, раз он продолжает удерживать Тэхёна буквально на руках и умудряется гладить ладонью по спине, всем своим голосом выражая полное смирение и немного радость от этой ситуации. Придурок, блять. — Иди н-нахуй, — теперь Тэхён еще и отвратительно з-заикается. Не так, как это делают нормальные заики, не то чтобы заикание, конечно, это нормально. А просто по-своему, как лагающий робот, вышедший из строя и теперь годящийся только на утилизацию. У того рухнула система, а у Тэхёна мир на короткие три часа, в которые он успел похоронить Чонгука, впасть во все стадии истерики, поморгать в стену стеклянным взглядом, порыдать, покричать, снова поморгать в стену, повыть, налить стакан виски, а потом звонко расхреначить его об стену под ошарашенный взгляд вернувшегося домой Чонгука. Тот такого приема явно не ожидал. Тэхён в общем-то вообще не ожидал его когда-либо увидеть на пороге их дома. Похоронил же. Со всеми блять почестями и вытекающими последствиями похоронил. Одно из этих последствий вырывается облегченными слезами из самой груди, поднимается вверх по трахее, подкатывает к глазам, а потом стукается крупными каплями о запястья Чонгука. Тот все-таки опустился на пол, и сидят теперь два морских создания, купаются в соли. — Сильно испугался? — это звучит ласково, с оттенком волнения и немного вины. Тэхён давно умеет разбирать голос Чонгука на тона и полутона, вычленять каждую мимолетную эмоцию. Испугался ли он? О нет, Тэхён ни хрена не испугался. У него мир, блять, рухнул на три часа, а потом, хоба, страницу перезагрузили, и все заработало. Типа, извините, соединение было плохое, сайт лег, кот перегрыз провода, но сейчас все нормально. Нихрена не нормально, оплатите Тэхёну психиатра. А лучше сразу терапию в психбольнице. Он Чонгуку и не отвечает вовсе, делать ему нехуй, распинаться еще в своих чувствах. Цепляется только за плечи пальцами на случай, если тот снова решит заняться какой-нибудь хуйней, которая потом доведет Тэхёна уже не до поехавшей крыши, а реально до могилы. Даже не доведет — пнет, блять, и полетит Тэхён с высокого обрыва, пока лошадь будет смотреть сверху, проговаривая фирменное: «Ты ковбой, ты и прыгай». — Хочешь, я тебе еще виски налью? Или лучше успокоительное. Или, может, врача? — кажется, Чонгук начинает рассуждать сам с собой. — Бля, может, лучше в больницу? Я не уверен, что такой эмоциональный взрыв — это нормально. Тем более для тебя, — гуляет поцелуями по макушке, и задумчиво бубнит туда же, — да, наверное, все-таки лучше в больницу… Тэхён? — Просто з-заткнись нахуй, — это выходит вымученно, через тысячу всхлипов и с явными попытками перебороть заикание. Чонгук прыскает со смеху. — И к логопеду. А то вдруг у тебя реально заикание на нервной почве разовьется? — Ч-чонгук. У Тэхёна стучат зубы друг о друга. Как от холода, и ему действительно кажется, что он замерзает и медленно иссушается от того количества слез, что пролил за один вечер. Нет, он типа никогда не плакал. Даже когда в детстве больно стесывал коленки об асфальт, не плакал, и не зря его рожу называли кирпичной, об нее мог стесаться кто угодно, но сам Тэхён обо что-то — никогда. А тут на тебе — Чонгук! Чонгук снова смеется и растирает руками плечи, теплее, правда, ни хрена не становится, но он хотя бы пытается. Тэхён ему на плечо кладет свою тяжелую голову. Налитую свинцом, как говорят, пулями такими, ему ее целую дробь в лоб всадили, а потом спустили на нее поехавшую крышу, чтобы наверняка. В объятиях Чонгука, какую бы несусветную хрень тот ни творил, всегда лучше. Хорошо. Недостаточно хорошо, чтобы перестать ронять позорные всхлипы, жалобные такие, аж сердце разбивается, но достаточно, чтобы хотя бы перестать трястись на десять баллов. Десять баллов тебе, Чонгук, за то, что, блять, сумел довести до истерики кирпич. Никому не удавалось, а тут ты такой талантливый и особенный! У Тэхёна даже слезы, наверное, оранжевые. Или красные. Кровавые, блять. Чонгук гладит по плечам, даже умудряется зарыться ладонью в волосы на макушке, мягко помассировав ту, и отстраненно улыбается в потолок, упираясь спиной в столешницу. Радостный, блять, еще бы. Тут же Тэхён у него между ног захлебывается в истерике, обосраться можно от счастья! Полные штаны! Которые на лямках, Тэхён бы Чонгука прямо на них повесил. Это желание увеличивается в геометрической прогрессии, стоит тому силой оторвать подвывающее лицо от своего плеча и спрятать мокрые щеки в ладонях. — У тебя такой взгляд несчастный, — хмурится, — а должен быть радостный. А чему ему радоваться? Что у него друзья мужа — придурки, блять? Тэхён даже всхлипывает грозно, обхватывая руками запястья Чонгука. То ли с целью оторвать, то ли прижать к щекам ближе, пока не определился. Чтобы прижать — выбирает недолго — чуть трется о раскрытые ладони, размазывая слезы по коже, прикрывает глаза, судорожно и прерывисто выдыхая. Свистяще так, будто ему легкое пробили, а не Чонгуку. Чонгуку его, оказывается, не пробили, накладочка вышла, но Тэхён эту накладочку исправит и пустит свинец гулять по венам Хосока. Но все потом. — Прости, — Чонгук еще улыбается виновато, а должен ползать в коленях вообще-то, — правда прости, я не хотел тебя пугать. Да не напугался Тэхён, блять! Просто сошел с ума, делов-то. Как будто не случается такое в мире. — Иди- — Нахуй, я помню, — улыбается еще шире. А потом целует в нос, в уголок губ, стирает слезы большими пальцами, трется своим лбом о лоб Тэхёна. Какой нежный, вы посмотрите. Как бы кожу себе не стесал о кирпич-то. — Зато теперь я знаю, что ты меня любишь. Охуеть, а то, что они десять лет вместе, из которых шесть — в браке, не показатель? Тэхён истерично икает и всхлипывает. — Т-ты б-блять- — …настолько, что сошел с ума от того, что узнал о моей смерти, — Чонгук выдыхает это в ухо, и материться уже не хочется. — Прости, Тэ, я не думал, что они настолько ебанутые. О да, друзья Чонгука реально ебанутые на голову, Тэхён на всю жизнь запомнит. Запомнит, а потом разобьет им рожи обо что-нибудь твердое. О кулаки Чонгука, например. Те, правда, сейчас мягкие, мажут одними костяшками по щекам, втирают слезы в кожу. А губы обветренные, совсем сухие, снова не мажет бальзамом, дурак, собирают слезы с ресниц, выцеловывают родинку на нижнем веке, чтобы Тэхён совсем размяк. — Не смотри на меня так грустно, у меня сердце разбивается, — шепчет, когда отстраняется, — все хорошо. Видишь? — прислоняет ладонь Тэхёна к своей груди. — Живой. Бьется. Для тебя бьется. Ладонь ведет по груди, будто впервые касается, а глаза смотрят неверяще, влажно, и так грустно, что Чонгук крепко жмурится. — Ну вот и как мне теперь уходить на смены, зная, как ты можешь реагировать? — мученически стонет. — Увольняйся, н-нахуй, — Тэхён скребет ногтями, будто реально пытается добраться до сердца, — к-какого хуя ты т-телефон, блять, не б-берешь? Чонгук трется кончиком носа о кончик носа Тэхёна, а потом на всякий случай перехватывает его за запястья, потому что- — Он сел. Блять. — Я же не знал, что Хосок решит так умно пошутить. Да он его сейчас!.. — Он мне только на выходе из машины сказал, что, кажется, облажался. Мы пытались дозвониться до тебя, но ты уже не брал… Конечно не брал. Телефон улетел в стену раньше стакана, Чонгук его фееричный полет не застал. — «Кажется, облажался»?! — Тэхён даже забывает заикаться, агрессивно дергая запястьями. — Тш, спокойно, — Чонгук мажет губами по плечу. Давит ладонью на лопатки, прижимая ближе к себе. — Не злись. Достаточно с тебя эмоций, ладно? Главное, что все хорошо. Все живы. Хосоку завтра пизда. Сегодня, правда, тоже была, но я завтра добавлю, обещаю. Ну конечно пизда. Не Чонгук, так Тэхён придет по его душу и на практике покажет, что значит погибнуть от пулевого ранения. Тэхён в него целую дробь засадит, ту самую, которую из своего простреленного лба выковыряет. — Я тебе тысячу раз говорил заряжать, блять, перед сменами телефон, — бубнит в плечо, а Чонгук его прижимает еще крепче. Чтобы драться не начал, вот сто процентов. Тэхён бы отдал руку на отсечение, но у него их теперь, увы, нет. И сил вырываться нет. Желания тоже. Осталась только усталость, как после долгой, изнурительной работы. Ходишь весь день на ногах, носишься, «как лошадь загнанная в мыле», а потом она останавливается у самого обрыва и ржет: «Ты ковбой, ты и прыгай». Тэхён не прыгнул, а по инерции свалился нахуй в пропасть, попал в самый большой котел и сварился там заживо, чтобы Чонгук его сейчас достал и остудил все ожоги своими большими ладонями. Они опять блуждают по спине. — Теперь буду всегда. Клянусь, — целует, куда губы приткнутся, — ты только так больше не… — замолкает, подбирая слово. Пугай, наверное. — …плачь. Это невыносимо. Видеть, наверное, невыносимо. Тэхён не уверен. Но уверен в том, что если бы Чонгук однажды перед ним заплакал, тоже не удержался и заплакал бы за компанию. У всех же есть ахиллесова пята, а у Тэхёна не пята, а целый, блять, Чонгук. С двумя руками, ногами, головой и сердцем, и как ему теперь с безногим, -руким и -сердечным инвалидом жить? — А ты больше не умирай, — на выдохе. Тихом, слабом даже, вымученном и хриплом. Для Чонгука это как «я люблю тебя». — Как я могу? — с улыбкой. — Тем более теперь, когда знаю, что ты будешь плакать и кричать. Ты, — акцентирует, — ты, блять, — неверяще выдыхает. Тэхён так-то тоже не знал, что способен на такие яркие эмоции, но, сука, все бывает в первый раз, а у некоторых в последний. Хосок, например, сегодня в последний раз пошутил, а завтра будет на кладбище, и плакать будет уже Юнги, трагично укладывая его полицейский значок на хладную землю. Тэхён потом по ней потопчется и еще поссыт из мести. Урод. — Увольняйся, я серьезно, — это жалкая попытка. Знает, что не уволится. Чонгук же спасает дохрена. Днем весь мир, а вечером сошедшего с ума Тэхёна. Аркадий Паровозов по-корейски: тут успел, там успел, даром что не раздвоился еще. — Тэ, — поцелуи теряются на скулах, на засохших дорожках слез, на подрагивающих губах — те еще долго так будут, по инерции, — прости. Тэхён прикрывает глаза. На них снова наворачиваются слезы. Но не те крокодильи, отвратительные, злые, которые в сердцах и без сердец, а другие. Их еще называют слезами облегчения, но Тэхёну совсем не легко. Только если чуть-чуть, потому что сердце под ладонью живое и бьется. Совсем легко ему станет, только когда Чонгук выйдет на пенсию, но Тэхён, наверное, сам умрет раньше. Об этом он, конечно, не скажет. Только выпустит уже свое облегчение, обмякнув на плече, обхватит руками, прижмется. — Ну не плачь. — Заткнись, у меня стресс. И Чонгук крепко обнимет, как надо. Чтобы чувствовать грудью биение сердца в груди напротив и не сразу, но успокоиться. Выдохнет в ухо свое сокровенное, что на три буквы, ласковое, немного извиняющееся. Пообещает, что похоронит Хосока под плинтусом, и снова пустит ладони по подрагивающим плечам, чтобы забрать уже всю горечь и страх у своего самого ранимого кирпича, расплавить его нежностью, совсем чуть-чуть пожурить за то, что не верит в своего мужа и его навыки, раз так легко хоронит, и засмеяться на совсем слабый тычок в ребра. А потом Тэхён ему в сердцах скажет: — Я люблю тебя, — перечеркивая все «ненавижу», — не смей умирать. И «в сердцах» не потому, что от злости. Просто слова эти, как и они сами, друг у друга. В сердцах.