На книжной полке

      В тот промозглый лондонский день, когда туман висел над городом подобно зловещему покрывалу, мистер Кроусер, престарелый толстосум с обширными деловыми связями в высшем свете, пригласил мистера Кима и его сына, юного омегу Джина, на непринужденную беседу в кабинете своего особняка на Мэйфэйр. Среди затхлого запаха старых фолиантов и облаков сигарного дыма мистер Кроусер со всей прямотой, присущей его классу, объявил, что их запланированный союз с Джином более не представляет для него интереса: — Видите ли, мистер Ким, — протянул толстосум, почесывая седую бороду, — в моем возрасте альфе требуется нечто более… Свежее. Ваш сын — прелесть, остроумен и начитан, но последние месяцы меня все чаще посещают мысли о молоденьком, кротком и покорном омеге, что станет услаждать мои вечера не литературными дискуссиями, а молчаливым смирением и приятным ароматом.       Джин, выйдя из чопорной резиденции Кроусера, моргал своими большими омежьими глазами, едва веря собственным ушам. «Более свежее? Да ему всего восемнадцать! Старый извращенец!»       Его батюшка — ревностный почитатель устоев и общественных условностей — уже утирал слезки, перебирая руками платочек с вензелем и разливался потоком причитаний: — Ах, сыночек мой дорогой! Как же так? Почему ты больше не нравишься этому надутому индюку? Да что он себе возомнил?! После стольких лет опеки и внимания с нашей стороны…       Но Джин лишь отмахнулся, ибо прекрасно понимал, что разрыв был лишь вопросом времени. Он не доставлял мистеру Кроусеру тех утонченных наслаждений, каких жаждала его циничная, пресыщенная душа. И правда, зачем держать при себе остроумного, начитанного омегу, когда можно завести юную, трепетную овечку? — Ничего страшного, папенька, — промолвил он, ласково обнимая родителя и втайне радуясь разрыву. — Я, может, и омега, но мне ли печалиться из-за какого-то альфы? Лучше устроим вечеринку в честь моей свободы! Пригласим всех друзей, позаботимся о лучших яствах и напитках. А в честь моего освобождения я выпущу целую стаю голубей!

***

      И началось это самое празднование. Джин закатил изысканное чаепитие в саду, под навесом из цветущих глицинией и жасмином. Сделав изящный реверанс гостям, он лично разлил дымящийся чай по фарфоровым чашечкам от Веджвуда. Облизнув пухлые губки, омега с видимым наслаждением отпил терпкого напитка, ароматного, как весенний луг после грозы. Элегантно вскинув бровки, он обвел взглядом расфуфыренных гостей, среди которых были и титулованные омеги из высшего света, и куртизанки с рубиновой помадой на устах. — Ах, друзья мои, как же я счастлив ныне! — промолвил Джин, щурясь от удовольствия. — Свобода — как хмельной нектар для измученного странника в пустыне. И я намерен сполна испить из этого кубка!       Гости подняли чашки в знак одобрительного тоста. В ближайшую неделю омегу Джина можно было узреть за любым из этих изысканных развлечений: блистательные балы в особняке старинного друга семьи лорда Пака, визиты в закрытые омежьи клубы с многозначительными названиями вроде «Шипы и вуали», посиделки в читальном кружке под сенью вязов в Гайд-парке. В облаках ароматного дыма, среди шумных дебатов и переплетения влажных тел Джин купался целую неделю, наслаждаясь новообретенной свободой. И лишь время от времени его беспутство прерывалось жалобными всхлипами батюшки: — Ах, сыночек, да что же ты делаешь?! Так и замуж не выйдешь за респектабельного альфу!       Но Джина это ни капли не смущало. Он лишь лукаво улыбался, краснел от избытка вина и эмоций и принимался напевать беззаботную песенку омежьей вольности.