Разврат и Целомудрие

Сущность из огня и мрака,

Ты ли воплощенье моих грёз?

Постой, о сущность упованья!

Я Света сын и Тьмы

— смертельный сон.

О Боже, я не хотел, прости меня, Молю в последний миг, прости! Отдал я, изгнанный рассветом, Душу Света сыну Тьмы.

Нет мне более прощенья,

Грешен я и обречён на вечный

Жизненный отсыл,

Не видя светлости и пений,

Я грязну в патоке

Неведомых страстей,

Забыв навеки

В усладе злого помраченья

О светлом имени людей.

Бугрятся впокат поздние сумерки. Стремительным шагом близится расторопная ночь, рассыпав в глухой темени щедрую жменю мерцающего бисера; напоенный свежестью воздух тонет в далёком совином уханье, уносится вихрем в знобком благоухании цветущих вишен. Майский холод снисходительно мягок и лишь слегка прикусывает кончики обнажённых пальцев. Прохладно, но не столь сильно, чтобы с трясущимися плечами кутаться в шаль. А в широких очах одинокого храма, пробиваясь сквозь тьму, пульсирует мыльно-медовый свет живых огней. Непримечательная городская церковь, скорее даже церквушка, старенькая и скромная, стоит на пригорке в таинственном безмолвии и острым шпилем пронизывает купол свинцового неба. Её сиротский зрак ничуть не умаляет любезной прелести и благородства — церковь высока и стройна, приласкана любящей рукою и, несмотря на устоявшуюся нелюдимость, достойно ухожена. Внутри знобит и стойко пахнет воском. А у алтаря стоит большая, как гора, фигура пожилого священника; оттеняемая масляными лампадами, длинная его ряса величаво сидит на широких плечах, лишь изредка колышась от старческого покашливания. По левую руку — прямой, как молодой ясень, дьячок, неспокойно перебирающий пальцами и всё время тревожно оглядывающийся. — Святой отец, прошу вас, не выгоняйте. — В его голосе сквозит отчаяние. Ближние свечи рьяно шипят и искрятся в мятежном покачивании — неясный страх коснулся и их. После затяжного спора морщинистое лицо священника — статное, с грубыми резковатыми чертами — неуловимо смягчается, и тени, залёгшие под складками обвисшей кожи, медленно сглаживаются, теряя прежнюю строгость. Охваченный диким страхом, диакон выглядит потерянно, изнеможённо, — кажется, подуй на него, и он непременно покачнётся, как тонкий колос от ветра. — Что тревожит тебя? Расскажи мне, я выслушаю. — Слова тянутся устало, уже не с той силой и бодростью, с какой это было на богослужении. Рука священнослужителя опускается на его плечо, гладит, растирает. Но это совсем не помогает. Светлое лико обременено неизбывной тревогой: губы несвойственно бледны, длинные ресницы дрожат, а глаза-плошки полнятся влагой. Диакон упрямо не отвечает. Но по виду его ясно, что вопросом он смущён, озадачен, и одна лишь мысль о настоящей причине способна окончательно подломить его. Он отмалчивается и квёло мотает головой, понимая, что всё же будет вынужден покинуть храм. Но на сей раз батюшка, видя его измученный взгляд, оказывается благосклонен: — Хорошо, так и быть, можешь остаться здесь до утра. Я предупрежу сторожа. Облегчение тотчас же затапливает сердце ушатом горячей отрады. Обмирая в изумлении и благодарности, с блеском во влажных очах белокурый дьячок порывисто целует святому отцу руки, на подкашивающихся ногах уверяет, что ничего плохого не произойдёт, ему лишь бы переждать здесь ночь, хотя бы одну… Свет продолжает медленно тлеть, но после ухода отца святая обитель будто начинает как-то неуловимо оживать: сужается, теснит бескровные стены к высокому куполу и гудит эхом в глубокой тишине, сотрясая промозглый воздух, как сонное, не доходящее до храпа дыхание. Так воет бриз на каменном берегу моря, так поют мальчики-певчие звонкими, как бронза, чистыми и высокими голосами, ещё не опалёнными юношеской зрелостью. Следующие два часа дьякон проводит у алтаря: читает Евангелия, берёт отрывки из Нового Завета и просто перечитывает знаемые наизусть молитвы, — словом, делает всё, чтобы только не думать о главном, уйти в привычное состояние богослужения и, главное, найти защиту. При всём при этом непреклонно продолжает ждать его — несущего зло и тьму, сеющего семена смуты в разуме, душе. Однако, омываясь святой водой, обращаясь взором к фрескам, он вопреки всему молит о помощи. Помощи забыть, вырезать из памяти прекрасные черты и очиститься от грешной связи с тем, кто каждую ночь навещает его, просачивается дымкой через железные прутья оконной решётки и наваливается на грудную клетку неподъёмной тучей, приобретая человеческую плоть и мощь. К трём часам ночи простая усталость заволакивает плохие думы, и изнемогший из-за нескольких бессонных ночей дьякон неожиданно для самого себя оказывается наглухо прикорнувшим на скамье. Голова свисает ниже плеч как свинцовая гиря — та неподъёмна, тянет к немеющим стопам и рвёт череду хрупких позвонков. Парень сопит, дёргая пальцами и периодически шевеля веками. Даже во сне что-то никак не даёт ему покоя, мучает и бередит подкожное существо, словно старую незажившую рану; гной сочится поверх неровных швов и копится на бугристой, размякшей под плотными бинтами коже. Невыносимо. Больно. Отнимается дыхание. Хочется вдохнуть, а в глотке будто застряла пробка — никак не пробить, не выдернуть. Душит, давит где-то изнутри, вытесняет из клеток последние частицы кислорода. И вдруг, в одно резкое мгновение, черепную коробку неожиданно оглушает до судорог знакомый глас: — Тебе нигде не скрыться от меня. Тембр, подобный рокоту штормового прибоя, гневный и срывающийся до заголённого хрипа, выбивает из груди весь дух. Дьякон тотчас цепенеет, не имея сил вымолвить ни слова, — животный страх опадает куда-то глубоко вниз рыболовным грузилом, схватывается крепко, намертво, как цемент, и стягивает днище нутра. «Боже!» — первая ясная мысль, что тараном бьётся о виски. — Тебе незачем звать его, Бог тебя всё равно не услышит. Во тьме незримое существо раскатисто захохотало — столь остро и пронзительно, как старый, изживший свой век ворон. А сердце священнослужителя ушло в пятки свинцовой чушкой. Губы задрожали, от лица враз отхлынул весь живой тон. — Уходи прочь! — Крик отражается от стен неистовым эхом, словно удар молота об наковальню. Трясущейся рукой он хватается за свой нательный крест в порыве зачитать молитву, но тут же в инстинктивном рывке отпускает его, словно ужаленный огнём — а серебро горячее, накалённое. Только вот через одежду не жжётся. — Наивный мальчишка. — В тусклом свете далёких лампад вырастает высокая, рождённая из копоти и мрака мужская фигура. — Никакие кресты мне не страшны! Вслед за тем пространство на долю секунды вспыхивает, и перед ним предстаёт чёткий образ: живой исполин, сотканный из крови и плоти, тяжело сложенный, под шесть футов ростом. Тот, кто под пологом ночи вминал его в жёсткий матрас, скручивал руки и молил нежным человеческим голосом о низменных страстях, непрерывно, стонуще, с каждой минутой подводя всё ближе к самому краю чего-то страшного, неминуемого. А он, хрипя и содрогаясь в спазмах удовольствия, сжимал зубы до холодной металлической боли и пытался ухватиться за последние ускользающие из-под пальцев крохи света. Демонически прекрасный, обескураживающий телесным лоском, с греческими античными чертами молодого лица и вьющимися, как виноградные лозы, угольными волосами, ниспадающими на прямые широкие плечи. Человек-мустанг, человек-ночь и не человек вовсе, а коварный демон-искуситель в облике невозможного для мира существа — безупречного совершенства, воплощения порочных, сокрытых в самых дальних закромах разума желаний. Весь суматошно подбираясь, дьячок слепо ударяется спиной о стену, задевает висящие иконы и падает на пол — те гремят, сильно расшатываются, и кажется, что лики святых ожесточаются, смотрят на него грозно, обвиняюще. Ведь именно он — причина явки нечистого. Редкие огни мажут по стёклам жидкими масляными бликами. Рябит глаз, пульс таранит виски. — Сгинь! — кричит он ломким, прыгающим от страха голосом, и кажется, что вовсе не своим — каким-то донельзя писклявым, мальчишеским. — Но ты ведь сам зовёшь меня. — Надменный излом тонких губ трогает тёплая усмешка. — Признайся, что хочешь меня, что питаешь страсть к лику Зла. «Не так ли?» Совершенно нагой, в свету искрящихся огней он мерит грузный шаг, сверкая из-под кучерявых патл тёмными сапфирами глаз. — Это ложь. Я Божий раб! С его волей я родился, и по его же воле я уйду. Мне чужды твои речи. Тяжело дыша, юноша вытирает с глаз горячий пот и, еле-еле опираясь о стену, пытается подняться на ноги. Его всего безбожно колотит, разрывает на части. Эфемерная боль гложет желудок, парные бобы почек стонут и теснее жмутся к пояснице. — Я сниму с тебя оковы, — медленно и тягуче уверяет демон, подзывая к себе рукой. Но лицо человека овеяно сомнением. — Ты есть сама тьма, ты зло, ты враг… — Но только не твой, — поспешно отрицает тот. — Я буду для тебя защитой, лишь позволь, полюби, отрекись… Никто не сможет дать тебе того, что могу я! Очаровывает каждая фраза; каждое чеканное слово, сочась немыслимой властью и силой, горит и воспламеняется бесовскими помыслами. И диакон, слыша у виска бурлящее дыхание, чувствуя мажущие касания горячих пальцев на своей коже, буквально мякнет на глазах: руки его вдруг под посторонним напором вплетаются в чёрные кудри, и ноги, словно потеряв опору, обессиленно подкашиваются, вынуждая его приникнуть к чужой трепещущей груди. Он стонет — сипло, с надрывом — и запрокидывает голову назад, подставляясь под вереницу сухих поцелуев. Его словно ласкают женские руки — до того те мягкие и бархатные, как шёлк; они расторопно обнажают его мокрые от пота плечи, тянут вдоль позвоночника кипящий след, напористо надавливают на самый край копчика. Шипя протяжные проклятия, в минуты плотской услады демон трётся об него всем своим широким станом, пыхтит знойно, густо, с паром, как взмыленный конь, и чешется изящным орлиным носом о его кадык. Зенки юноши, что ещё совсем недавно мерцали огненным хрусталём, теперь подёрнуты поволокой не то тумана горьких слёз, не то распирающего удовольствия. Сладкая волна хмели сбивает с толку. Его, обмякшего, подневольного, трясёт почти спазматически, до голимого ужаса немеют руки, и сердце в час сладострастной агонии отчаянно отбивает похоронный марш. А демон выдыхает с присвистом, вминается в распаренную кожу впалого живота и хрипит глухо, с далёким гулом, словно в большую подушку: — Люби меня, только лишь люби, и я одарю тебя всем! Всем, что только может пожелать твоя душа! Его пальцы беспокойно скользят по бронзовой шее, с отвращением стягивая скрученную тугую нитку нательного креста, и через секунду тот разражается звонким грохотом, потеряв чистый блеск в тени переплетённых тел. Невозможно красивые ресницы с медным отливом смахивают с глаз капли влаги. Дьякон без сопротивления впускает в рот, переполненный вязкой слюной, не менее горячие губы порочного любовника и сплетается с его языком в гремучем танце — тот виртуозен и озороват, теснит мягкие стенки щёк, гладит ребристое нёбо и заполняет своим теплом до отказа. Юноша прерывисто крякает, задыхается, неумело пытаясь поспевать за юркими движениями, и хнычет в нос жалобным собачьим поскуливанием, хватается за плечи. Страшно приятно. Настолько, что пробирает до костей, выжигает мысли, раздувает грудную клетку с неведомой мощью и чувством. Хочется ничего не помнить, не знать, не видеть, — только лишь чувствовать, не думая о совершённых грехах и их последствиях. А демон пахнет так, словно воплощён из всех его самых любимых ароматов: лёгкими благовониями, ванилью и остужающей мятой. Он льнул, тёрся об него, будто новорождённый телёнок, топил в нежных лобызаниях и пьянил голосом, чрезвычайно правильными и сладостными движениями, пронизанными трепетом и неземным упоением. — Отрекись же, отдайся! — рокочет он раскатисто, с басом и нуждой. А дьякон дышит часто, сбито, скулы у него красные, как от январского мороза, и руки ни в какую не слушаются. Давление гудит в висках, сердце всё не унимается: стучит громко, ударно, как боевой барабан. Он ждал его тогда. Ждал неприкаянно, с робкой мольбой и отрешеньем, мечась в липкой патоке неизвестности, как муха, ненароком угодившая шустрым тельцем в мёд. И сейчас, такой доверчивый и распалённый, он приник к нему вновь, смежил раскалённые веки, железными пластинами вдавив в роговицу, и тихо прошептал в нахлынувшей тьме: — Отрекаюсь. И слёзы неизбывной тоски оросили исцелованные уста.