Вне сцены

Подсобное помещение, куда попадал один луч искусственного белого света от лампы. Скопившаяся пыль и обшарпанные стены, на которые опиралась одна из выпускниц сада Анакт, не должны были привлечь сюда никого, кроме персонала. Но рассматривая волосы с серебристым отливом в этом свете, Иванна зарылась в них рукой, наслаждаясь этой недлительной дозволенностью, когда Тилль оторвался от её груди, спрашивая: — Тебе больно? Нет, мысленно подумала она, но ответила короткое «немного». Было ли это 7 лет назад, за кулисами, во время их мимолётного пересечения, когда лицо оставалось равнодушным, пока тело дрожало и изгибалось назад, уворачиваясь, когда руки мягко касались груди, пачкаясь в молоке, множество раз после или сейчас, Тилль придерживал талию, не давая ей коснуться холодной и жёсткой стены, пока губы аккуратно накрыли набухший и слегка покрасневший сосок. Лёгкие движения пальцев, хорошо справляющиеся с карандашом или гитарой в руках, массировали вторую грудь знакомыми и выученными за несколько лет движениями. В подсобке были слышны лишь тихие женские вздохи, а два взгляда неотрывно смотрели друг на друга, будто это было нормально. Нормально, когда ноги подкашиваются и её ловят под задницу, усаживая на коробки; нормально, когда руки отрываются от груди и поглаживают кожу живота, успокаивая боль; нормально после всего аккуратно промокнуть оставшееся молоко, застегнуть рубашку и чёрный пиджак, словно ничего и не было здесь, в подсобке. И нормально выйти, не обменявшись и словом; это была «норма» их отношений с самого начала. И Иванна считала, что это именно то, что стоит её поверхностных чувств.