More than bro

      Невозможно просто стоять и смотреть издалека, когда хочется быть ближе, когда пальцы покалывает от фантомных прикосновений, а сердце отчетливо бьется в висках. Но и подойти и дотронуться со всей нежностью чрезвычайно опасно. Его же рассекретят в два счета, удивительно как этого еще не случилось.       Чонгук, пришедший утром выходного дня разбудить старшего брата, замер в дверях его комнаты, наблюдая за спящим; ему из последних сил удается держать себя в руках (и штанах, коли на чистоту). От таких несанкционированных проникновений Хосоку давно пора закрывать дверь на замок, но он беспечно оставляет ее всегда открытой: спит он, занимается чем-то своим или переодевается. Чонгуку кажется, что над ним и его выдержкой старший брат решил поставить эксперимент. Сначала это было «доведи до истерического смеха», потом «доведи до осознания своего влечения», теперь «доведи до сумасшествия», потому что он уже в отчаянии. Хосок видит в нем только братишку, мелкого неугомонного пацана, с которым весело безобразничать, которого любит братской любовью. Буээ, Гука тошнит и от предрассудков, и от нервного напряжения.       Зачарованный безмятежно спящим братом, парень всё же тихонько пробирается в комнату, плотно закрывая за собой дверь. Остановившись сбоку от кровати, заслоняет собой свет из окна, падающий Хосоку на лицо, от чего тот чуть хмурится и отворачивает голову. Чонгук мягко улыбается, впитывая в себя мгновения, которыми наслаждается в тайне ото всех. Насмотреться невозможно. Тихонько вздохнув, он настраивает себя на привычный лад, в следующую секунду всем весом обрушивается на брата, обхватывая всеми конечностями, следит, чтоб не ударить, но и не медлит.       — Рота, подъё-ём, — довольно громко голосит, склоняясь над лицом, которое выглядит еще больше неводольным тем, что мешают спать.       Чонгука этим не проведешь, знает, что братец его не отругает ни за какую шалость, даже такую не особо приятную. Когда Хосок и не пытается открыть глаз, Гук-и предпринимает очередную попытку: зажимает тому нос, второй рукой касается уха поразительно нежно. Старший жмурится, тихо и хрипло похихикивая после сна, не глядя, хватает Гука за запястье, оттягивая в сторону его руку, чтоб не лез в лицо. Глаза так и не открывает, что становится ошибкой: Чонгук, опершись отстраненной рукой в подушку, перестает смеяться и, наклонившись, мажет широко языком почти от линии ключиц по шее и до самого уха.       — Тебе лучше проснуться, если не хочешь, чтобы я продолжил, — шепчет томно, горячо, уткнувшись носом тому в висок, рассчитывает, что эта «угроза» разбудит Хосока.       Провокация срабатывает, но не так, как предполагалось. Чонгук успевает слегка испуганно взвизгнуть, когда внезапно оказывается на спине, придавленный телом брата, вполне осознанно смотрящего на него сверху вниз. Будто и не спал вовсе, будто это была ловушка, будто… Легкая ухмылка на губах Хосока подтверждает последнюю теорию, разрушает планы на побег и опаляет жаром с головы до пят: младший чувствует себя пойманным зверьком. И казалось бы, можно перевести всё в шутку, но уже слишком поздно.       Одна маленькая попытка вырваться из хватки оказывается провальной: Хосок и так держит одну руку Чонгука за запястье, так теперь еще и вторую перехватывает, заводит выше, зажимая одной левой над головой. Старший только на вид кажется хрупким — хватка у него стальная.       — Так и… что мой маленький кролик хотел продолжить? — шире улыбается Хосок, наблюдая за румянцем, окрасившим щеки лежащего под ним парня.       Невозможно сдерживать в себе животное желание залюбить младшего, присвоить себе, особенно когда видишь каждый день в его взгляде взаимность. У Хосока железные нервы, как и стояк на брата. Он давно заметил неоднозначные взгляды в свою сторону и стойко игнорировал как чужие чувства, так и свои. Но любому терпению есть предел.       — Ты хотел... — наклонившись, утыкается мягко носом в щеку, продолжая: — Хотел меня подразнить? Мм? — чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Видит подтверждение в судорожно мечущемся взгляде Гука, его поверхностном дыхании, машинально облизываемых губах. Сам залипает на них, но пока не касается. Рано. Он хочет добиться четкого подтверждения. Один шаг, и это больше не будет игрой.       Чонгук молчит. Смущенный, пойманный врасплох, он едва дышит, чувствует себя придавленным как телом Хосока, так и его взглядом. Головой понимает, что надо отшутиться, сбежать, спасти их братскую дружбу, но сердце ноет, желая откровения, близости, чего угодно, что принесло бы облегчение и надежду. Может вырваться, но не хочет, отдавая право выбора действий брату.       — Дава-ай, — доверительно шепчет, одновременно проводя правой ладонью от чужого предплечья вниз, по лицу, шее и всему телу до края задравшейся футболки, — Расскажи, как ты хотел меня разбудить? — едва касаясь кожи кончиками пальцев, ведет обратно, вверх, задирая еще больше одежду на младшем, заставляя неконтролируемо сильно вздрогнуть и зажмуриться.       Чонгуку плохо и хорошо уже сейчас, он воспламенился, еще когда Хосок дотронулся до его запястья. Это был запрещенный прием, отключивший мозг напрочь.       — Я... не знаю... — еле выговаривает Гук, прикусывая губу, чтобы не застонать в голос: Хосок повторил его действие с шеей, проходясь языком по чувствительной коже вдоль шеи. Младший мог бы выбраться из захвата, он сильнее, доказано тренировками, но он бессилен перед таким Хосоком.       — Хм... — тянет старший задумчиво, нависая над братом и почти соприкасаясь с ним носами. — Давай сыграем: я делаю то, что хотел бы получить от тебя, а ты говоришь «да» или «нет», — внезапная серьезность сбивает с толку, и Чонгук лишь кивает. — Не слышу, — допытывается Хосок, чуть царапая ноготком кожу над солнечным сплетением, и тихонько усмехается довольно громко выкрикнутому положительному ответу. — Тише, детка, дверь открыта, — добавляет невзначай, будто ему не страшно спалиться перед родителями в столь компрометирующем положении.       Гуку вот страшно, но настолько срывает крышу близость желанного человека, что он не останавливает происходящее.       Хосок склоняется обратно к шее, возобновляя мокрую дорожку, на этот раз безумно медленно скользя кончиком языка от ключицы вверх, вплоть до мочки ушка, которую вместе с сережками втягивает в рот на пару секунд. Чонгук едва справляется с собой, чтобы тихонько выдохнуть «да», а не простонать в голос.       Он еще не до конца понимает, зачем Хосок затеял эту игру. Или не хочет обнадеживать себя. Но ведь его слова… Чонгук не может думать, особенно когда вслед за ухом в ход идет шея, где на каждый легкий укус хочется выкрикивать громко и четко…       — Ты безумно вкусный, — севшим голосом мычит Хосок, не отрываясь от покусываний. На очередном не сильном, но довольно чувственном укусе перемещает ладонь по груди Чонгука, накрывая пальцами напряженный сосок. Зубы впиваются сильнее совершенно случайно: Хо не планировал оставлять следы, просто Гука выгибает довольно резко.       «У кого чувствительные соски, тому понравится быть снизу», — зачем-то вспоминает Хосок услышанную где-то фразу и сам вспыхивает. Слишком много желаний для той стадии взаимодействия, на которой они сейчас. Братья, сходящие с ума друг по другу, но еще не обсудившие ничего. Вот только… Эмоций уже через край, ими надо обменяться, чтобы суметь мыслить снова адекватно.       Чонгук до конца осознает серьезность ситуации, когда, очередной раз поёрзав, ощущает твёрдость намерений брата. Буквально. Между ними по два слоя одежды, да еще и одеяла краешек, что не успел сползти, но это не мешает. Хотя, нет, еще как мешает. Чонгуку плохо и хорошо одновременно от этого открытия.       — Хён, — шепотом окликает, решившись на маленькую провокацию, — Я… я бы не остановился, — слышит возле уха довольно заинтересованное мычание, внутренне замирает от каждого маленького поцелуя, потому что на грани с щекотным чувством, которое возбуждает лишь сильнее. — Забрался бы под майку... с головой, — жмурится, так как самого эти мысли заставляют гореть, задыхаться от нехватки прикосновений и избытка эмоций. — А потом сполз бы ниже, стянул одежду к херам собачьим и отс...мм... — договорить не дают горячие влажные губы, с остервенением набросившиеся на его рот, напористо сжимающие нижнюю, и почти тут же подключившийся к процессу язык.       Чонгук стонет брату в рот почти отчаянно, не понимая, от чего его больше кроет: от упругого языка, исследующего ранее недоступное пространство его рта, или от ощутимо проехавшегося чужого члена по его собственному.       — Ты, блядь, извести меня решил, — так же резко, как и приник, Хосок отстраняется от младшего совсем чуть-чуть, только чтобы вдохнуть раскаленного воздуха и проследить, как от слегка распухших покрасневших губ напротив тянется ниточка слюны. Стоит посмотреть выше, в глаза, влажные и с сильно расширенными зрачками, как у него очередной раз дает сбой выдержка.       — Я тебя съем, — рычит тихонько, снова набрасываясь на этот приветственно приоткрытый рот. Не дает Гуку высвободить руки, сильнее сжимая запястья, давая себе фору, призрачную надежду не сорваться окончательно. Прикосновений к себе он не вынесет, достаточно и ответа в поцелуе. Сверх нормы достаточно.       Обманщик! Обманщик, у которого стоит как в последний раз от одного поцелуя. Мало. Мало. Чертовски мало.       Резко отлипнув от губ, Хосок своим тяжёлым взглядом привлекает внимание Гука, что с трудом фокусируется на нем.       — Не смей опускать руки, или я прекращу.       Чонгука этот тихий хриплый рык пугает, заводит и заставляет в голове мысли метаться еще более беспорядочно и обрывисто. Вцепиться пальцами в подушку и с замиранием сердца ждать, что же задумал старший — единственное, что остается парню. Он не хочет, чтобы их безумие заканчивалось. Слишком долго мечтал.       Хосок спускается чуть ниже, как и говорил младший, забираясь тому под футболку, чтобы заласкать кожу под ней от ключиц и по всему торсу, здесь уже без стеснения оставляя множество синих отметин. Придется Чонгуку заниматься в тренажерке в обтягивающей майке, чтоб не светить этой красотой перед другими пацанами. Хосок готов вслух подтвердить, что он собственник ужасный.       — Только не кричи, — мимоходом предупреждает потерянного в ощущениях парня, после чего накрывает один из сосков ртом, осторожно посасывая и коротко касаясь языком, второй сжимает пальцами. Вскинувшегося от сладкой судороги Чонгука приходится прижать к кровати всем весом. Безумно чувствительный. Хо ощущает собственным торсом, как у парня подергивается член. Удивительно, как тот сдержал себя, чтобы не закричать. Посмотрев вверх, Хосок закатывает глаза: нижняя губа Гук-и кровоточит, прокусил до крови, но не проронил ни звука. Это не есть хорошо, хоть и отдает в паху очередной огненной волной.       — Вот, закуси ее, — приподнимает скатанную к шее футболку, бережно проходясь пальцем под лопнувшей кожей, собирая размазавшуюся слюну с кровью. Вот только Чонгук, прежде чем воспользоваться предложенной тканью, прихватывает своим невозможным ртом его палец, посасывая и совершенно невинно похлопывая ресничками. Хосок хмыкает, улыбнувшись: — Хороший мальчик, — еще пару секунд позволяет играть, любуясь видом, после всё же заменяет себя тканью.       Чонгук зажмуривает глаза: похвала от брата всегда ласкала слух, а теперь ещё и отдает импульсами в член. За-ши-бись. Если Хосок продолжит его дразнить так поверхностно, он рискует кончить в штаны, опозорившись. В нём говорит его неопытность: слишком много ощущений.        От очередного прикосновения к соскам приходится впиться ногтями в собственные ладони. Когда Чонгук оставался на ночевку у Джина, лучшего друга, то тот имел наглость будить его, щипая за грудь. Помогало исправно, но Гук не думал, что прикосновения Хосока будут ощущаться иначе. Совсем иначе, в разы ярче и возбуждающе. Хотя этого и следовало ожидать, учитывая нетипичную заинтересованность братом.       Один сосок снова зажат между пальцев, другой накрывает горячий влажный рот, от чего младший мечется по кровати, сильнее сжимая зубы на футболке. Хочется сгореть от стыда из-за собственной реакции, но Чонгуку так хорошо, что он старается урвать всё, что ему могут дать.       Хосок, облизав и второй сосок, сползает ниже, ощутимо проезжаясь торсом по чужому возбуждению, сорвав еще один приглушенный всхлип. В голове шумит от нехватки крови, явно в больших объемах стекшей вниз: собственный член пульсирует, требуя прикосновений. Не сейчас, сперва удовольствие Гук-и — потом всё остальное. А исходя из реакции младшего, у того интим вообще впервые происходит, так что это накладывает на Хо дополнительную ответственность. Раз уж начал, останавливаться нельзя, да и не хочется совершенно.       Откинув скомканное одеяло и устроившись между подтянутых ног, Хосок легким движением оглаживает оголенную кожу от колена вверх, до середины бедра и чуть выше, подныривая под край свободных шорт; то же самое повторяет со второй ногой и, вернувшись к колену, надавливает снизу, побуждая Чонгука согнуть её и отвести ещё больше в сторону, открываясь сильнее.       Один взгляд на распластанного под ним брата заставляет облизнуться, смущая этим младшего. Хосок тихонько хмыкает, улыбнувшись умиленно:       — Красивый, так бы и съел тебя. Хотя... что это я, — и улыбка, с которой он склоняется к оголенной коже, становится еще более хищной, что аж внутри всё сжимается.       Чонгука пугает, с какой скоростью вдруг всё изменилось. Вот он пришел будить брата, в глубине души лелея трепетные чувства, о которых никому не может рассказать, и вот уже сгорает от сладких касаний, поцелуев, укусов на нежной коже с внутренней стороны бедер. В нем всё ещё борются два противоположных желания: оттолкнуть, потому что с огнём во всём теле становится сложнее справляться, или притянуть ближе к паху, так как сил терпеть уже и правда не остается. Но младший послушно держит руки над головой, до побелевших пальцев вцепившись в подушку.       Более надрывный, приглушенный стон, и Хосок тянется руками к поясу шорт, вскидывает взгляд из-под чёлки на Гук-и, молча спрашивая разрешение на переход очередной границы. Ответом служит ещё один полувсхлип и слегка приподнятый таз. Хочется продолжить дразниться, но и старший тоже на грани.       Нет смысла спрашивать, смущает ли ситуация — краснеют оба, от стеснения, от возбуждения, от всего сразу. Хосок не намного опытнее мелкого, действует по большей части интуитивно, теоретические познания — не равно практика. Он боится сделать что-то не так, как-то навредить доверчиво отдающемуся ему парню, наверное, поэтому не торопится.       Стянув шорты с нижним бельём, успокаивающе-нежно проходится ладонями по бедрам, бокам, груди и обратно, ниже, к ягодицам, сжимает, чуть раздвигая в стороны, и отпускает. Слишком много для первого раза. Совсем не уверен, что случится второй, что младший ему позволит снова. Начать бы с разговора… на который сейчас нет сил. Всё потом. Весь мир подождет, потому что сейчас нет никого важнее, чем нуждающийся в его ласках братик.       Облизнув губы, наклоняется, ведет дорожку поцелуев от выпирающей тазовой косточки к основанию члена, покрывает влажными прикосновениями губ и языка, приподнимает пальцами, окольцовывает внизу, а ртом накрывает мокрую от естественной смазки головку, посасывая и облизывая, вбирает больше, насколько это вообще возможно с непривычки. Мысль, что Чонгук грозился сделать с ним то же самое, отвлекает своей обжигающей силой, и он сам приглушённо стонет, пуская вибрацию по члену во рту.       Чонгук воет на одной ноте, уткнувшись лицом в сгиб руки. Опасается шуметь, но ему настолько остро скручивает все нервные окончания, что едва не теряется связь с реальностью. Старается расслабиться и проигрывает себе даже в этом: бедра неконтролируемо дрожат и в какой-то момент дергаются сильнее, случайно заставляя Хосока сбиться с ритма, едва не подавившись. Невыносимо.       Старшему приходится отдышаться. Не отстраниться, нет. Стоило начать, как Хосок задался целью довести младшего до оргазма, не снимаясь ртом с его члена. В целом, это возможно, и, по его смелым оценкам, времени потребуется не так и много. Совсем немного. Обвести головку языком, пощекотав кончиком уретру, втянуть снова в теплую и мокрую полость рта, пососать, как леденец, снова пройтись языком, вобрав глубже. Пальцами на ощупь поглаживает участки, не попадающие под ласку: нижнюю треть ствола члена, мошонку мягко сжимает целиком в ладони, соскальзывает к безумно нежной коже чуть ниже, замирая снова от внезапного ощущения чего-то скользкого.       Чонгук тоже замирает, краснеет еще сильнее, не понимая, как воспринимать реакцию Хосока на его маленькую шалость. Не было у него в планах доводить до брата то, что он буквально перед приходом к нему в комнату был в душе и представлял на месте своих облитых смазкой пальцев, растягивающих нутро, его член. Чонгук в принципе не думал, что его влажные фантазии когда-то оживут.       — Мне стоит остановиться… — это даже не вопрос, Хосока беспокоит внезапная мысль, что он не правильно понял Гука, что тот возможно встречается с кем-то, всё-таки парню семнадцать, а сейчас ему просто поддался из-за бушующих гормонов. Да, не сходится, но в замутненном страстью сознании мыслить здраво не получается.       — Нет, стой, — паника в глазах младшего и правда останавливает, а еще горячая ладонь, обхватившая запястье, не дает отодвинуться. — Я… это сам. Думал о тебе и… — оправдываться нет смысла, Чонгук озвучивает правду, хоть она и дается ему с трудом. Щеки еще сильнее загораются, парень отводит взгляд, проследив, сколько эмоций сменилось на лице Хосока.       — Обо мне… — Хосоку нечем дышать, он задыхается, но это не мешает ему расплыться в улыбке, перехватить Чонгука за руку и, подтянув к себе в вертикальное положение, поцеловать, неторопливо, постепенно углубляясь.       Даже если это признание не в чувствах, а лишь влечение, старшему всё равно. Он так давно сам мечтает о брате в романтическом плане, какое-то время запрещал думать в сексуальном, что не привело ни к чему. Сердце ныло от неправильности чувств, а сейчас срывается в сумасшедший пляс. Хотелось бы начать всё по другому, более нежно, с взглядов, мимолетных касаний, улыбок. Но ведь это всё было, просто каждый из них не верил во взаимность именно такого плана. Так что теперь сразу постель, ласки, секс, и ни один не в силах прекратить.       Чонгук едва не плачет в поцелуй, обнимает за шею, не обращая внимание на запрет, поглаживает кожу, трогает… Трогает ниже, цепляется на выпирающих ключицах за ворот футболки и тихонько хнычет, понимая, что одежда сама не исчезнет, придется отстраниться от головокружительно приятных губ. Хосок помогает сам: стягивает ткань до шеи, прерывает поцелуй, быстро скидывает свою футболку и, хихикает, не давая потянувшемуся к нему Чонгуку коснуться губ снова. Вместо этого снимает с него футболку, отправляя все вещи на пол, после чего всё же целует, напирает вперед, снова укладывая младшего спиной на кровать.       — Разрешаю меня ударить, если будет слишком, — выдыхает в губы.       — Мне уже слишком, — шепчет Чонгук, чем в который раз тормозит процесс и начавшую было скользить вниз ладонь. Хосок, слишком серьезный временами, замирает, зависнув над ним, даже, кажется, дышать перестает, и это убивает последние капли сдержанности. Младший закатывает глаза и издает смешок от поразившей его неизбежности происходящего: — Кажется, я рискую кончить раньше, чем ты вставишь.       — Кто сказал, что я собираюсь вставлять? — отбивает реплику Хо, только что едва не получивший сердечный приступ. Он чуть было не решил снова, что сделал или понял что-то не так. Эти американские горки не должны испытывать только его на прочность. Хосок готов остановиться в любую секунду, как бы ни хотел максимального единения с этим невозможно любимым мальчишкой.       Чонгук подсознательно ощущает всё то же, но в данный момент понимание, что озвучил свое желание чуточку не вовремя, перекрывает всё остальное. Он сокрушенно хнычет, пряча в ладонях еще больше краснеющее лицо.       — Ты так мило смущаешься, — в медлительно произносимых словах Хосока слышна забота и одновременно с этим ухмылка, обнадеживающая, подстрекающая. — Говоришь пошлые вещи и тут же прячешься, — прикасается к запястью Гука, отнимая руку от лица и прижимая к себе, к месту, где всё горит…       Младший ладонью чувствует через чужую грудную клетку ускоренное сердцебиение, всё ещё продолжая прикрывать глаза другой рукой, и вслушивается, затаив дыхание.       — Оно бьётся так из-за тебя, — проникновенный шепот пускает волну мурашек по телу. — И хочу я тебя не меньше, — в доказательство ведет его ладонью вниз, сжимает через не снятые шорты свой пах, судорожно выдыхая горячий воздух в открывшийся в немом стоне рот напротив. — Но я не…       — Пожалуйста… — Чонгук прерывает его, облизывает пересохшие губы, несмело подглядывает, убирая ладонь с лица и прикасаясь теперь к щеке нависающего над ним парня. У Хосока закрыты глаза, и это придает младшему смелости продолжить: — Прошу… ты можешь… я готов… я так давно в тебя влюблен…       Хосок резко открывает глаза и неотрывно смотрит на Чонгука. Он, честно говоря, допускает, что всё происходящее с ними сон, еще один из тех, которые его мучили ночами. Но тепло кожи, сорванное дыхание и четко ощущаемое чужое возбуждение доказывают обратное.       Реальность.       Это их новая реальность, в которой оба показывают свои чувства друг другу без опасения, что их не примут. То настоящее, где поцелуи до онемения губ, где кожа к коже, где пальцами изучены тела, где единение физическое и ментальное до звёзд перед глазами приятно, а после нет сомнений в правильности происходящего.       «Гук-и», «Малыш», «Любимый» едва слышно шепчет старший, зацеловывая каждый миллиметр чувствительного тела, демонстрируя всю нежность, которую наконец-то может не сдерживать. Отстраняется, чтобы дойти до прикроватной тумбочки и нашарить в глубинах ящика пачку презервативов.       Чонгук косится на него сильно поплывшим взглядом:       — Откуда..? — прикусывает губу, не договорив. Он напрягается, будто должен знать и не хочет слышать ответ одновременно.       Хосок отвечает, когда, закрыв на защелку дверь, возвращается к младшему:       — Оттуда же, откуда у тебя смазка, — чуть нервно пожимает плечами. Сняв до конца свою одежду, забирается на кровать, снова нависая над Чонгуком. — И по той же причине, — шепчет, сразу же целуя.       Чонгук распадается на атомы. Его бьёт мелкой дрожью от озвученной взаимности чувств, от волнующих прикосновений, томной растяжки и до безобразия медлительного проникновения. Ногтями он оставил уже не одну царапину на плечах Хосока, не в силах отвлечься. Ему кажется, если расслабить пальцы, то сожмется нутро, и тогда будет плохо обоим. А так вроде и не особо больно, непривычно просто…       — Дыши, Гук-и, — шипит сквозь зубы Хосок, уткнувшись на несколько секунд младшему в шею. — Ты ахуеть какой… — в его голове сумбурно пляшущие ощущения, которым даже слова не подбираются сразу. Восстановить дыхание и связь с реальностью не представляется возможным. Хосоку и хорошо, и плохо, и он берется мысленно считать до десяти, потому что ещё чуть-чуть и он сорвётся, не справившись со своей миссией по доставлению удовольствия своему любимому братику.       — Хо-о… — тянет Чонгук на выдохе, еще несколько раз вздохнув и почувствовав расслабление. — Давай, — просит двигаться, не решаясь пока шевелиться самостоятельно. — Поцелуй, поцелуй, — хнычет, когда Хосок приподнимает голову.       — Хорошо-хорошо, не бойся, — уговаривает скорее себя старший, накрывая губы напротив плотно своими. И после пары толчков стонет громче Гука. — Чёрт, это круче, чем я представлял, — сделав еще несколько поступательных движений, обращает внимание на любимое лицо. Останавливается мгновенно, заметив текущие слезы. — Что... Что, маленький? больно? — тараторит, запаниковав, забывает обо всём, стирает с висков мокрые дорожки. — Я сейчас выт…       — Не-ет, не вздума-ай, — от прошивающих волн наслаждения Гук не в силах даже глаза открыть, дышит уже загнанно и мечтает лишь о том, чтобы не кончить раньше, хотя, кажется, он не сможет то контролировать. — Ещё немного, пожа-алуйста, — и слепо протягивает к Хосоку руки, чтобы прижать к себе и целовать до потери пульса, дыхания, звёздочек перед зажмуренными глазами.       Чонгука накрывает быстро. Хосок даже не касается его, из раза в раз плотно проезжаясь торсом по абсолютно полностью измазанному естественной смазкой паху, когда чувствует, как судорожно сжимаются стенки вокруг его члена, заставляя сорваться следом.       Никто из них не торопится: даже приведя дыхание в норму, сил шевелиться нет, а объятия кажутся настолько отчаянно нужными, что, отстранись один — второй испустит дух. И сказать вроде что-то нужно, или хотя бы привести себя в какой-никакой порядок, но нет.       — Гук-и, ты будешь со мной встречаться? — хрипит Хосок, улыбаясь тому в шею.       — Да, мой любимый братик, буду, — счастливо выдыхает Чонгук-и, а через пару секунд добавляет: — Ты только выйди… и зайди нормально!       Ржут оба как в последний раз, сквозь смех приводят себя в порядок, после снова заваливаясь на кровать и засыпают до обеда в объятиях друг друга.       С этого момента их жизнь изменится в лучшую, более оптимистичную сторону.       Всё потому, что они теперь вместе!