Самайн

Первый день празднества Самайна выдался прохладным, но ясным, радующим бескрайным голубым небом. Легкий ветер обдувал поля с убранным зерном, земля готовилась к отдыху на долгую зиму, прикрываясь гонимыми из лесов желтыми листьями. В воздухе витал немного терпкий запах, догадаться, откуда он, не представлялось возможным — то ли идет из печей со свежими подаяниями духам, то ли это так это так пахнут наступающие холода. В кельтской деревне к западу от берега ирландского моря собирали большие костры, что будут полыхать ночью красным светом, доставая жгучими языками до небес. Огни Самайна — так их называли по гласу древней традиции. Это великий для кельтов праздник, когда духи выходят к людям из-за холмов Ши, и земля перестает принадлежать человеческому роду. Самайн знаменовал окончание теплого времени — впереди была холодная лютая зима, отдающая мраком и безжизненностью. Люди старались пережить холода, дабы весной вновь встретить солнце, которое смиренно уступало господство темным силам. Остатки урожая собирали особенно быстро, складывая в погреба своих деревянных хижин — внутри них, в тепле очага дети и женщины украшали все пучками засохших цветов и готовились к веселым колядам, сшивая шкуры диких зверей в плащи и высекая из дерева причудливые маски. Из окон слышалось, как безжалостно забивают ослабший и старый скот. Истошное мычание коров доносилось по всей округе. Этих животных принесут в дар темным духам, дабы те смиловались над смертными и не забрали их к себе раньше отложенного богиней Дану срока. На улице разносились полные гнева и ненависти вопли. Люди выглядывали из своих окон, откладывали в сторону вилы и ножи, — всем было интересно посмотреть, как ведут за руки плененных разбойников, накануне подстреленных в ноги недалеко от полей с урожаем. — Вам воздастся! Дикая Охота! Да здравствует Дикая Охота! — сыпались проклятья из окровавленных уст. Их бросали в ямы связанными, и те не могли выбраться оттуда на свет, чтобы спастись от участи стать подаянием нечистым силам, подобно грязному скоту. Дети, выглядывая из резных причудливых масок для коляд, с интересом смотрели, как связанные разбойники ерзают по мокрой земле. Ребятишки не испытывали жалости: чужие смерти не имели для них значения в самую задорную и шумную ночь в году, когда вино льется рекой, а от кушаний ломятся длинные резные столы. Они свято и по-детски добро верили в благословления своих предков, что присмотрят за ними зимой в обмен на принесенных в жертву неблагочестивых людей. Жители деревни спешили надеть пестрые маски. Когда грани между бренным и волшебным больше нет, люд больше не властен понимать, перед ними живой или мертвый, что явился воплотить несовершенное: дать напутствие, отомстить, а может прибрать кого-то в свой темный мир когтистыми лапами и скрыться во мгле снегов, откуда еще никто не возвращался, навсегда уснув в бушующую метель. Кельты веровали. Веровали чистосердечно, что они не одни, и им есть всякое спасение свыше. Веровали, что если они будут покорны перед мистической силой традиций, то души их спасутся от забвения в потаенном мире. — Мы безгрешны, — говорили порой матери, выводя причудливые зеленые узоры на грубой ткани, — Дикая Охота обойдет нас. На Ирландию спускались сумерки, алый закат знаменовал конец светлой стороны года, шелестели листья, ветер шептал на своем странном языке таинства. Холмы Ши открылись, люди разожгли костры и принесли кушания, кто-то запел, дергая струны из конского хвоста. Землю утоптали сапогами в диких танцах, все пылало в свете огня, подрагивая под веселым гулом люда. Никто не обращал внимания на запах тлеющих костей, взрослые мужи медленно пьянели, заедая конину бродящей дурью, разрывая мясо мозолистыми пальцами и вгрызаясь в него зубами. Волосы девушек напоминали осенние листья — они были такими же очаровательно каштаново-рыжими в свете пламени, а юноши сватались к ним, открывая чарующим девам свои горячие сердца в эту ночь. Кто-то прыгал через костры, подпалив себе конец рубахи — ее под звонкий смех залили вином. Дети радовались, пробуя лучший хлеб и совсем чувствуя песка на зубах, а забродивший сок спелых яблок был им в удовольствие и сласть. Где-то вдалеке, на другом конце поля, Огни Самайна пылали и в других деревнях, восхваляя незримое. И так было за лесами, за холмами и за морем — всем невинные в своих селениях от души веселились в эту пору, и духи умерших, как веровали, резвились вместе с ними в незримой пляске. Глубоко в темном тернистом лесу близ деревни тоже горело пламя - на одинокой опушке разбойники развели небольшой костер, взгромоздив сверху котелок. Они на скорую руку варили там жидкую похлебку из несвежих овощей и беличьего мяса. Все вокруг бегали и суетились, затачивая ножи и накидывая сверху легкую броню, небрежно и паршиво сшитую из кожи лесного зверя — большего разбойники не могли себе позволить, заматывая остатками тонкой кожицы ножные обмотки. Они монотонно говорили между собой, порой переходили на крик, и птицы поднимались в воздух, бросая насиженные среди уютных крон деревьев ветки. — Они уже убили их, — злился кто-то, закрепляя на поясе скованный неумелой рукой кинжал, — зачем было отправлять на разведку каких-то юнцов? — он поправил капюшон, под которым торчала копна русых грязных волос. — Помолчи, — толкнул его крупный мужчина с всклоченной бородой, грозно взирая на невежу. Он приходился бандитам общепризнанным лидером. — Послушали сюда, — мужчина постучал лезвием меча о котелок и по опушке разнесся неприятный лязг, а посудина едва не опрокинулась. Все обернулись, — мы выступаем, как только я доем, — он взял деревянную миску и принялся жевать, но заметил замешательство со стороны разбойников. Кто-то продолжал спокойно собирать пожитки, а кто-то в растерянности стоял, опасаясь, что эта ночь может стать последней. Главарь усмехнулся, бросая косые взгляд на своих подавленных людей. — Я знаю, что вас волнует. Нет никакой Дикой Охоты, — он снова с пренебрежением посмотрел на замешавшихся, — это все сказки. Я прожил полвека, и никаких духов не видел, ни в Самайн, ни в буран, ни в ясную погоду. Это выдумка для очередного повода выпить. Если хотите жрать что-то кроме этой воды с жестким мясом, — он вылил остатки похлебки себе под ноги и вытер рукой усы, — встаем и идем, пока они там пьют. Разбойники, не смев его ослушаться, быстро принялись пересекать лесные тропы. Их острые лезвия рассекали растущие на пути навязчивые заросли, а ругань распугивала мелких животных. Они вышли к полю и утихли, бросив прочь потушенные факелы и укрылись в высокой траве. До их ушей обрывками доходили смех и отголоски веселых песнопений. Кто-то сидел на месте, пригнув голову и наблюдая, пока товарищи лихо и быстро разбегались по всему полю, образуя круг вокруг деревни, подобно тому, как стая волков окружает беспомощную жертву. Празднество было пьяно. Чем ближе разбойники подползали к Огням Самайна, тем больше глаза их наливались злобой и завистью к свету и благополучию, царящим здесь. Они с жадностью смотрели, как льется реками вино в изобилии кушаний. Как люди веселятся близ родного дома, в который они вернулись бы под утро и легли умиротворенно спать в теплые постели. Преступникам таких почестей никогда не видать. Гонимые жаждой мести, они, сбежавшие от плохой жизни из сырых тюрем, из нерадивых отцовских домов, из деревень, откуда были изгнаны, завидовали. Завидовали и страшно злились на жизненные лишения. Злились за смерть своих пойманных глуповатых товарищей. Разбойники выжидали еще какое-то время, совсем немного, а по полю пронесся гул рога, и четыре дюжины головорезов с криком бросились вспарывать животы и лить кровь на объедки. Сталь кипела, и никто не был готов принять бой: опьяненные празднеством, юноши и мужчины деревни не могли сражаться достойно, падая навзничь на трупы соратников и своих братьев, прискорбно принимая поражение перед обозленными разбойниками. Царили душераздирающие крики, детский плач пронзал округу, загорелись несколько столов, запекшееся мясо отдавало запахом возмездия за убитых товарищей, предвещая продолжение пиршества в честь удачного грабежа. В живых оставляли только молодых девушек — их связывали и волокли куда-то в сторону. Девы, падая на землю, получали ногами в живот или голову и лежали, не в силах сопротивляться в горьком ожидании надругательств. Кто-то погиб, сражаясь с широкоплечим мужчиной, который, казалось, выстоял перед испытанием хмелем, и верный меч его держался в руке крепко. Разбойники, словно шакалы, окружили его, облизывая языками стекающую с лиц кровь. Муж не выстоял, толпа сразила его, изрезала тело на части, оставив после себя месиво из плоти и костей. Трупы поднимали и несли к Огням Самайна, там они сгорали и возносились в небытие серым пеплом. Главарь, смотря на небольшой порез на руке, усмехнулся, ощущая победу со всей гордостью, зная, что здесь они награбят вдоволь и не погибнут в эту зиму, укутавшись в теплые шкуры. Он медленно шел по погромленному полю, его братья и сестры зализывали раны, кто-то уже вливал в себя пойло и искушался яствами. Внезапно разбойник ощутил, как сквозь его тело прошел леденящий холод, пронизывая все до костей. Он дрогнул, и все внутри него сжалось от внезапно нахлынувшего страха. В глазах потемнело, и в следующую минуту он узрел сотни теней, тянувшие к нему когтистые черные руки, покрытые багровой дымкой. Свора мохнатых красноглазых собак скалила зубы, его соратники под натиском нечистых сил падали один за одним и разрывались изнутри, заливая округу кровавыми брызгами. Мрачный, низкий голос раздался прямо над ухом. Шепот темного духа предавал ужасу и сводил с ума: — Самайн — праздник темных сил. В следующий миг по полю разнесся душераздирающий вопль отступника веры.