Наконовано

Это самая поэтичная вещь из тех,

что я знаю о физике:

вы все звёздная пыль

— Лоуренс Максвелл Краусс

Что может быть хуже атомной войны? Наверное, лишь её последствия. Но и на останках цивилизации непременно вырастет что-то новое. Жёлтый одуванчик прорастёт сквозь трещины в асфальте, пусть и искажённый радиацией. Таракана уже не раздавишь тапком о белый кафель кухни. О гражданских правах прочесть можно разве что в старой полуистлевшей книге, а о том, что уже никогда не будет прежним, можно написать многотомную энциклопедию. Что-то новое обязательно взрастёт, пусть уродливое и прекрасное одновременно. Всё, чего человечество достигло за десятки тысяч лет, оно само и уничтожило. Или почти всё: даже спустя больше сотни лет человек не только стремится выжить, но и продолжает оставаться тем же существом, которое 23 октября 2077 года решило судьбу мира. И что же теперь такое человек? Над западным побережьем тлеет настолько же смертоносное, насколько и животворное солнце. Оно прожило четыре с половиной миллиарда лет, проживёт как минимум столько же, и за него беспокоиться не стоит... А вот будущее Земли не завидно. Закат всегда напоминал Майрону свечение гелия в газоразрядной трубке, потому что именно в гелий превращается водород во время термоядерных реакций. Майрон не питал особой страсти к эсхатологии и его мало интересовала судьба планеты, потому что в условиях постапокалиптического бытия на первый план выступают другие проблемы. Гул компактного ядерного реактора мешается со свистом ветра. Хайвэймэн оставляет за собой рваный след от колёс и поднимает пыль, которая рано или поздно осядает. Полузакрыв глаза, Майрон смотрит в окно машины. Картинка пустошей мелькает старой плёнкой кинетоскопа и навевает неясную тоску, как будто вскоре что-то должно решиться.

***

Стояла невыносимая жара. Казалось, можно протянуть руку, разомкнуть влажные от пота пальцы и, вновь сомкнув, обнаружить в ладони вполне осязаемый клок плотного как суфле из довоенной книжки азота. Воздух будто застыл, зной клеем намертво соединил молекулы, и хоть бы ветер подул... Впрочем, в это время года на пустошах Невады другого и ожидать не стоило — пятьдесят градусов по Цельсию в тени. Радиационный фон винить не стоит: июль был таким же беспощадным и до Великой Войны.  От солнца люди прятались там, где можно было распить чего-нибудь холодненького — в барах. Выбор был не так уж и велик: не особо чистая вода, нука-кола и бурда на кукурузе, зерне или картофеле. И каждый владелец подобного заведения порывался выдать самогон за алкоголь по довоенным рецептам. Например, хозяин местного бара утверждал, что сероватое кислое пойло, которое он втюхивал всем подряд, не что иное как оригинальное пиво «Сьерра Невада». Конечно же, это было наглое неприкрытое вранье, но за отсутствием альтернатив люди платили чуть больше и успокаивали себя тем, что это настоящая «Сьерра Невада». Ага, как же... — А ты знаешь, что если увеличить кислород в химическом составе воздуха хотя бы на три процента, то всё вокруг к хуям сгорит?  Майрон сделал ещё один глоток холодной нука-колы и с шумом опустил бутылку на барную стойку. С его лба по скулам, челюсти и шее капельками стекал пот, им же местами темнела старая и блеклая, когда-то белая футболка. Рядом с Майроном попивала пиво светловолосая девушка в цветастом довоенном платье, также видавшим виды. Судя по выражению лица девушки, диалог с Майроном её мало развлекал, и интересные научные факты лишь усугубляли положение. Майрон не считывал реакцию собеседницы — не хотел или не умел.  — А знаешь что, красавица, — сказал он наконец после неловкой паузы, взглядом посылая девушке сигналы своей заинтересованности. — У Майрона сегодня день рождения. Да, вот так. Мне семнадцать сегодня. Не хочешь сделать Майрону подарок?  Девушка вскинула брови в скучающем удивлении, ожидая, пока Майрон продолжит, но тот лишь скорчил странную мину и кончиком языка поводил по внутренней стороне щеки. Девушка скривилась, цокнула языком и сразу же встала со стула.  — Эй, ты куда, — расстроенно протянул Майрон и полуразвернулся, но девушка боле не обращала на него никакого внимания и быстрым шагом вышла из бара. Майрон закатил глаза и повернулся обратно к барной стойке. В уши ударил бестолковый шум потолочника. — Ну вот и что я сделал не так, — риторически пробубнил Майрон, пальцами за горлышко покручивая бутылку. Стоящий за стойкой тучный бородатый бармен, видимо, что-то хотел сказать, но передумал: Майрона тут хорошо знали, и вступать с ним в диалог — а тем более обращать внимание на его свинское поведение — мало кто горел желанием. По понятным причинам.  Вместо того, чтобы продолжать расстраиваться, Майрон встрепенулся — ему пора было возвращаться домой. На висящиие над буфетом довоенные часы он, как и все остальные, полагаться не привык: на западном побережье ни одни часы уже давно не показывали что-то кроме девяти часов и сорока семи минут, а работающими их помнят разве что разумные гули. Майрон чаще ориентировался по солнцу, но именно в тот день он так или иначе проворонил всё на свете. Заплатив за нука-колу парой монет мелочёвки, Майрон моментально погрузился в свои мысли, быстрым шагом покинул бар и зашагал по прямой между домов к родной ферме. Мать не поощряла его бесконечные вылазки в город. Она вечно за что-то тревожилась, и Майрону сложно было сказать, за что конкретно, за него или за выполнение работы по дому. А работа по дому должна быть выполнена вовремя, и если опоздать, то можно по полной огрести. Если честно, в тот день Майрон вообще-то вышел из дома за новой книжкой. Всё, что пылилось на немногочисленных книжных полках фермы и всё, что завалялось в небогатой местной библиотеке, Майрон давно по несколько раз перечитал, ровно как и то, что было выменяно у торговцев. По дороге к торговому каравану Майрон слегка отвлёкся от намеченного плана и увязался за симпатичной девушкой в бар, и сам не заметил, как пролетело время. Но вот в чём загвоздка: вечером караван отбывает на северо-запад, и когда в следующий раз будет возможность выцыганить новую книжку — Майрон не знал. Но точно знал, что маму лучше не расстраивать. Или?... У покосившегося забора Майрон остановился и с сомнением покосился вправо, туда, где обычно останавливаются караванщики. Что лучше: вернуться домой вовремя без книжки и умирать со скуки ещё невесть знает сколько времени или с книжкой, но потом получить нагоняй и возможность остаться без права вообще выходить из дома? Пораскинув, Майрон свернул направо с таким выражением лица, как будто на него тотчас же обратится свет сотен прожекторов, и рассказчик нарративным тоном скажет: «Майрон всегда был плохим сыном, и своим принципам решил не изменять, променяв спокойствие матери на склеенные бумажки с буквами». Майрон мысленно показал несуществующему рассказчику средний палец, нахмурился и уверенно зашагал вперёд. К вечеру погода сменила гнев на чистое издевательство, и зной обратился томящей духотой. Майрон ускорил шаг, но сам не знал, с какой целью — сбежать от парилки не получится так же, как от бубнежа матери. Разве что ещё был шанс застать караван, в чём Майрон отчего-то сомневался с каждым новым шагом. Вскоре неприятное ощущение укрепилось: на стоянке каравана было абсолютно пусто. Майрон попытался унять разочарование, заклокотавшее меж рёбер, и решил пройти чуть дальше — быть может, в этот раз торговцы решили остановиться где-то в другом месте. А с чего бы это, пронеслось у Майрона в голове. Просто признай, что ты проебался. Только открывшийся фонтан из плетей самобичевания резко прервался — послышались негромкие голоса. Майрон прищурился, чтобы понять, могут ли это быть рейдеры, но сразу себя успокоил: если бы это были рейдеры, то мозги Майрона бы уже украшали иссушенную землю под его ногами. Майрон на мгновение и во всех красках представил, как кровь заливается в трещины и впитывается в песок. Любопытство в конце концов взяло верх над чувством самосохранения, и Майрон неспешно приблизился к двум незнакомым мужчинам, которые увлечённо мучили кактус и развлекали друг друга милой перебранкой. Один из мужчин, тот, что в нелепой шляпе на манер ковбойской, быстро заметил Майрона. — Чего тебе, пацан? Милостыню не подаем, — ухмыльнулся он и кивнул своему напарнику с красной тряпкой на шее, мол, глянь. Майрон недовольно скривился — они что, за идиота его держат? — и закатил глаза. — Дайте угадаю: пуговицы сушить будете? Судя по тому, сколько вы на этом заработаете, милостыню подавать нужно будет вам. Тактичность никогда не была сильной стороной Майрона, ровно как и понимание, когда стоит открывать рот, а когда нет. Оба мужчины мгновенно оставили кактус и обратили всё своё внимание на него. — А ты что, самый умный? — спросил тот, что с красной тряской на шее, и утёр нос рукавом чёрной куртки, не убирая ножа. Взгляд его энтузиазма к общению с незнакомцем не выражал. — Ну, может и не самый, — невозмутимо ответил Майрон, — но точно бы не стал переться по жаре, чтобы из пейота наковырять малоэффективной хероты. Мескалин можно не выходя из дома синтезировать, если кое-что из лаборатории притащить. Или вон коры наковырять, я не знаю. Всяко лучше, чем это. Двое мужчин озадаченно переглянулись. — Что думаешь? — спросил первый. Второй шмыгнул носом и пожал плечами. — Да хрен его знает. Поди и вправду разбирается. Вали его короче, босс сам разберётся. — В смысле, вали его?! — Майрон чуть не задохнулся от возмущения. Тот, что в дурацкой шляпе, вздохнул. — Он имел в виду «гаси его». — Да нет же, это... «вяжи его», вот! — А, точняк! Погоди, а верёвка у тебя есть? Пока любители странных аксессуаров открывали для себя лингвистические тонкости устной речи, Майрон задумался. Если такие идиоты, как эти двое, работают на некого босса, то чего будет стоить ему, человеку с достойными познаниями в химии, недурными в биологии и кое-какими в физике, убедить криминального авторитета в своей исключительной профессиональной пригодности в области изготовления наркотических веществ? Да, практических навыков у Майрона нет, но с богатыми теоретическими он гораздо ценнее, чем эти двое. — Господа, у меня встречное предложение, — дрогнувшим голосом сказал Майрон. — Давайте вы не будете меня валить, гасить и связывать? Я пойду добровольно. Двое снова переглянулись. — Тебя звать-то как, пацан? — Майрон, — ответил он и ухмыльнулся. Майрон всегда был плохим сыном, но в этот раз намерено.