О ценности прикосновений

Когда его впервые касается Массимо, Альберто чуть не подпрыгивает на месте. На тот момент они едва ли были знакомы, Альберто ожидал подвоха от любого камня, а Массимо казался слишком суровым и потенциально опасным. Поэтому, наверное, не мудрено, что на такую тактильную похвалу в виде похлопывания по спине после удачной рыбалки Альберто дёрнулся всем телом от неожиданности и скосил напряжённый, диковатый взгляд. Массимо заметил — конечно заметил, странно было бы, если бы он не, — и, на удивление, даже не стал задавать никаких вопросов. Альберто подсознательно готовился к ним, но не получил ничего. Это обрадовало. Ту самую тихую, вечно находящуюся в перманентном состоянии паники часть сознания, которую никогда не получалось заткнуть даже стократным повторением «Silenzio, Bruno», — именно она стала от этого ещё немного тише. Бдительный и невероятно тактичный Массимо ни разу не поднял эту тему ни в одном из разговоров за целый год и проявлял своё беспокойство за приёмного сына иначе. За всё это время он прикасался лишь к его плечам, как мог осторожно и лишь в крайнем случае. Альберто был невероятно благодарен. Наверное, именно из-за этого он впервые подумал о том, чтобы мысленно называть Массимо отцом. Слово по воспоминаниям было холодным, жёстким, неприятным, но, подставленное к новому имени, постепенно прогревалось, менялось, вызывая всё меньше и меньше неприятных ассоциаций. «Папа Массимо» — звучало прекрасно, по мнению Альберто. … Прикосновения Джулии всегда заставали Альберто врасплох. Девушка и так словно бы занимала всё доступное пространство вокруг своим присутствием, из-за чего её касания сыпались словно со всех сторон одновременно и чуть ли не постоянно. Быстрые, горячие, порывистые и совершенно непредсказуемые — к ним просто невозможно было привыкнуть, но заканчивались они раньше, чем Альберто успевал сосредоточиться на этом, занервничать и отшатнуться. В один момент Джулия тянет его за локоть, в следующий шутливо толкает в бедро, а потом и вовсе звонко щёлкает пальцами так близко к носу, что на мгновение задевает его, но через секунду — она уже в метре впереди и что-то вдохновенно вещает дальше. Иногда эта рассеянность, расфокусированность, позволяла меньше отвлекаться. Альберто даже мог игнорировать прикосновения Джулии в сам этот момент, обращая больше внимания на слова, но это было сложно — и становилось ещё сложнее, когда некоторые слишком задержавшиеся на его коже касания будто оставляли там жгучие следы. Они зудели и проходили медленно, постепенно, но особенно хорошо, если стереть их чем-то другим. Сама Джулия была словно подвижный огненный вихрь того же цвета, что и её тёмно-рыжие непослушные волосы. От такого не сбежишь и не увернёшься, можно только пройти сквозь него, задержав дыхание и закрыв глаза, а потом торопливо загасить все занявшиеся условным "пламенем" участки. От такого не становилось в буквальном смысле больно или критически неприятно, просто… неспокойно. Поэтому, если мог, Альберто избегал её касаний, любым способом, даже если это означало сделать нечто глупое или сказать что-то раздражающее ей в лицо. Тогда Джулия обычно обиженно и укоряюще складывала руки на груди и на время своей обиды таким образом предоставляла относительную безопасность. Вряд ли она замечала что-то из реакций Альберто, а даже если и наоборот, то ничего не меняла и не говорила об этом. Со временем он всё же привык к её резкости и относился к порывам сестры со стоическим запасом терпения, уже никак не проявляя своё отношение к мимолётным панибратским прикосновениям девушки. В конце концов, она стала ему как сестра, почти родная. Было бы странно шарахаться от прикосновений собственной сестры, верно? … А вот гладить Макиавелли Альберто нравилось. После того как Массимо принял морского монстра как своего сына, кот, кажется, тоже признал его частью семьи Марковальди, пусть и неохотно. Вот Луку он недолюбливал почему-то больше, и это Альберто совершенно не мог понять. По крайней мере, на него лично Макиавелли больше не шипел и не рычал — скорее, просто лениво наблюдал за любыми поползновениями в свою сторону и иногда царственно дозволял касаться своей прекрасной двухцветной шерсти, если был в настроении для этого. И даже так — пару раз по Альберто попали когтями, когда он нечаянно зацепил тонкий хвост и когда попытался без разрешения не вовремя погладить белый живот нежащегося на солнце зверя. Не считая этих неприятных случаев, между ними установилось достаточно неплохие отношения, и пару раз Макиавелли даже сам приходил к парню на колени. Такое проявление доверия и признания дорогого стоило, и не приходилось жалеть ни об одной рыбёшке, потраченной на подкармливание этого хмурого, но в душе доброго и мягкого существа. И почему-то даже исходящие кровью и саднящие царапины от острых когтей кота Альберто терпел куда охотнее, чем обычные прикосновениям любого из людей. Точнее как… Большинства людей, на самом деле. … Лука всегда был особенным. Примерно во всём. Что уж говорить о том, что касалось Альберто. Сначала ему казалось, что это он благородно и щедро избавил Луку от гиперопеки его родителей и их чрезмерных ограничений и контроля. Как ни крути, именно благодаря Альберто тот впервые вышел на сушу, научился ходить. Впервые увидел звёзды. Последнее хотелось подчеркнуть и обвести дважды, нет, трижды, потому что весь этот далёкий и непонятный «космос» стал для Луки достижимым только благодаря Альберто. Это ведь было так, да? Потом — с не меньшей уверенностью Альберто мог сказать, что на самом деле это Лука его спас. Вытащил из разрушенного маяка — прямо как принц освобождал принцессу в тех самых человеческих детских сказках. Наверное, Альберто так хорошо помнил эти сказки, потому что они — единственное, что рассказывал ему отец, ещё тот, кровный, до того как ушёл. Он говорил хрипло, по памяти, сбиваясь и снова пытаясь исправиться, пока Альберто слипающимися глазами смотрел в ночное небо или на водную гладь, слушая его вполуха. Теперь благодаря Луке у него была настоящая, куда более ценная и близкая семья. Уважающая, любящая, принимающая — пусть не такая большая, но большего ему было и не нужно. Даже это иногда казалось незаслуженно многим. Главное — сам Лука стал частью его семьи. Доказывал это, приезжая из Генуи каждый раз, на любых каникулах, когда это позволяла школа и другие не зависящие от них условия. Альберто всегда приходил на перрон вместе с Массимо, притихшим Макиавелли на его плече и семейством Пагуро. Это стало ритуалом, жизненно необходимым, томительно растянутым на долгие месяцы, а в будущем, он это точно знал, на годы, пока не случится последний класс и долгожданный загадочный «выпускной», который пару раз упоминали Массимо и Джулия. Что будет потом — пока никто не загадывал. Хватало и того, что было сейчас. …И только из-за всех этих резких перемен в жизни, из-за нахлынувших девятым валом новых обстоятельств окончательное понимание немного задержалось. На самом деле, всё было просто, как и всегда. Они спасли друг друга одинаково, подарив и мечту, и семью, и друзей — вообще всё, что можно было пожелать в жизни. Взаимно и совершенно бескорыстно. Поэтому неудивительно было и то, что к прикосновениям Луки у Альберто всегда было особое отношение. Если совсем просто — только от него они всегда воспринимались приятными. После того, через что они прошли, после, возможно, не лучших их решений, которые, однако, чудом и какими-то немыслимыми кривыми дорожками привели их к совершенному успеху, просто невозможно было бы остаться просто друзьями. Так и они были намного ближе — даже когда Лука уезжал в Геную, а Альберто оставался в Портороссо. Всё равно они оставались особенными. И встречи после этих разлук были особенными тоже. Рядом с Лукой Альберто просто забывал, что что-то там может быть неприятно, что постоянные касания могут морально утомлять или приносить физический дискомфорт, который потом едва получается стереть с кожи, как пролитую кем-то небрежным и грубым масляную краску. Они постоянно цеплялись друг за друга, крепко, очень крепко, будто старались этим компенсировать всё то время, когда не могли это делать. Приезжает Лука — и Альберто каждый раз хочет стать Макиавелли, чтобы можно было кошачьим мурлыканием показать, как ему нравилось абсолютно всё происходящее. Сказать вслух, как человек — не поворачивается язык. Слова доверия и привязанности, виденные только разве что в книгах, не кажутся достаточно… искренними, честными, полными. Выражающими всё, от чего втайне заходится сердце каждый раз, даже если усиленно стараться об этом не думать. Прикосновений от Луки хочется больше. Это желание сложно контролировать. Особенно это сложно такому человеку, как Альберто — человеку действия, быстрого, решительного и зачастую недостаточно обдуманного. Поэтому он едва может заставить свои собственные руки оставаться неподвижными, когда всё, что он может видеть, — это изящные пальцы Луки, методично перелистывающие книжные страницы, и его глаза, бодро бегающие по строчкам учебника. Кажется, во всём этом нет ничего особенного, но особенное всегда было, есть и будет в самом Луке — поэтому оторваться от него невозможно в любом случае. Вроде бы всего минуту назад Альберто о чём-то болтал, отвлекая друга от чтения, но вот его перемкнуло на его руках, и он уже забыл, о чём говорил, а Лука наверняка был рад долгожданной спокойной тишине, в которой мог продолжить читать. На улице вечер, закатный свет уже цепляет разве что только крыши самых высоких домов Портороссо, и так всё становится ещё красивее, чем даже под самым ярким полуденным солнцем. Лука пользуется последним естественным освещением уходящего дня и в чрезмерной сосредоточенности даже едва заметно шевелит губами, будто желая проговорить вслух каждый усвоенный абзац очередной своей умной книжки про звёзды. Альберто не должен считать это обезоруживающе милым и прекрасным, но что поделать — он давно идёт поперёк всех возможных правил, даже своих собственных, мысленно прикрикивая на себя: «Silenzio, Bruno!», когда сознание слишком сопротивляется происходящему с сердцем. Выносить больше эту пытку он не в силах, поэтому делает то, что делает всегда — говорит напрямую и без предисловий. Точнее — движется и говорит. — Погладь меня, — неуместно обиженным тоном вылетает изо рта, пока он не успевает контролировать это, и Альберто подваливается под бок к Луке, совсем близко, чтобы почувствовать спиной его вытянутые и закинутые друг на друга ноги. Это тепло. Там, где стоит возмутиться и задаться естественными и очевидными вопросами, Лука только быстро, словно с готовностью, отрывается от книги и смеётся, кажется, без капли удивления. Это тоже поражающе тепло. — Ты прямо как Макиавелли! Только говоришь это по-человечески, а не мяукаешь, — с улыбкой шутливо замечает он, глядя поверх обложки, будто всё происходящее находится ещё в рамках нормы. Альберто честно успевает подумать о том, как неприятно и даже почти больно будет сводить это в нелепую, не достойную внимания шутку (опять), но потом… Потом он чувствует зарывшиеся в его волосы тонкие пальцы. Плавные, бережные, эти прикосновения ощущаются совсем иначе, чем обычные. Аккуратные пальцы путаются в прядях, но не тянут, а бережно распутывают и расчёсывают совершенно непослушные волосы. Когда самыми кончиками касаются уха, то нервно отдёргиваются, но не насовсем, а просто поглаживая теперь макушку, спускаясь к затылку и мягко возвращаясь обратно, будто следуя какому-то строгому алгоритму. Альберто впадает в транс за считанные секунды. Он буквально чувствует, как у него отнимаются конечности, а все мышцы в теле превращаются в бессильную расслабленную массу и… всё. Не существует больше совершенно ничего в этом мире, кроме тёплой руки в его волосах и этого ощущения навсегда застывшего времени. Как назло, в следующую секунду совсем близко над головой снова с шорохом переворачивается книжная страница. Но Альберто в этот момент чувствует себя таким слабым, что даже не может придумать причину для злости, которая обычно вспыхивала у него в душе на любой раздражитель. Пока Лука его так гладит — да пусть хоть конец света вокруг происходит, что уж там какой-то шорох. Ему слишком хорошо. Снова шелестит книга, а прикосновения Луки постепенно сдвигаются. Глубоко зарывшиеся в пряди пальцы спускаются к затылку, ещё ниже, поглаживания переходят на шею, по линии роста волос, где те совсем короткие. Это так ошеломляюще тепло, что Альберто едва способен думать и осознавать происходящее. Лука не давит ладонью, проходится без нажима, но и не совсем легко, и вес его руки ощущается просто божественно. От его касания к уязвимой шее какое-то новое, незнакомое ощущение прокатывается по всему позвоночнику, от него дрожь рассыпается волной по телу сверху вниз, и Альберто только и может, что в последний момент удержать в горле странный гортанный выдох, поражённо распахнув глаза. А вот голова сама собой откидывается назад — то ли в попытке инстинктивно защитить слабое место, то ли наоборот, в настоящей мольбе не останавливаться, сделать так ещё раз, ещё очень-очень много раз. Альберто сам боится своего порыва, нервно смотрит на частично отвёрнутое к учебнику в свободной руке лицо Луки, которое находится так близко. Тот, очевидно, чувствует, что что-то поменялось, у него пару секунд дрожат пальцы, и Альберто ощущает это так отчётливо, что оно почти заставляет и его дрожать снова. Но в итоге Лука всё так же не отрывается от своей книги. Его рука в волосах друга движется от опасной шеи обратно к затылку и выше, и Альберто даже не знает, что чувствует от этого — воздушное облегчение или неясную горькую обиду, неоправданную надежду на что-то, чего он сам не понимает. Обе эти эмоции сплетаются в нём одновременно, и на время он даже теряется в попытке разобраться с ними. Лука мягко прочёсывает его волосы со лба назад, и это так же приятно, как раньше, поэтому со временем Альберто успокаивается. Он укоряет самого себя и учится игнорировать это ощущение, осевшее в его костях певучим, пронизывающим и волнительным эхом. Он игнорирует его — и вскоре забывается настолько, что снова хочет начать умиротворённо по-кошачьи мурлыкать. Он сразу, буквально мгновенно выходит из этого гипнотического состояния, когда чувствует, как что-то меняется — пальцы Луки снова опасно приближаются к его уху. Он старается делать это незаметно, невинно, но выходит у него это плохо, и Альберто приоткрывает один глаз (когда он только успел их закрыть?), чтобы тайком понаблюдать за выражением его лица во время этого. Хочется увидеть, как он пытается изображать всецелую заинтересованность книжкой в другой руке, пока интуиция Альберто подсказывает ему, что это совершенная ложь. Чего он не ожидает — так это чуть рассеянного, но прямого взгляда медово-карих глаз в ответ. Альберто запоздало осознаёт, что шелеста страниц уже давно не слышно. Он пропустил этот момент. Момент, когда он стал единственным центром внимания Луки. А когда тот понимает, что такое внимание взаимно, его рука в волосах Альберто нервно и уже знакомо дёргается и всё же задевает его ухо, заставляя крупно вздрогнуть уже Скорфано. Прекрасно. Кажется, они оба чертовски заинтересованы и теперь знают об этом. Может, стоит что-то сказ-… Как и всегда, Лука опережает его. — Почему ты так на это реагируешь? — выпаливает он, на секунду зажмурившись от неловкости. — Как «так»? Альберто экстренно решает косить под дурачка. Ему даже стараться почти не надо — мозги всё ещё не на месте после той магии, что творили с ним эти ласковые прикосновения. — Так, — неуверенно повторяет Лука, легко шевеля пальцами среди чужих вьющихся прядей и, похоже, даже не собираясь убирать руку. — Не знаю. Тебе же вроде… приятно? О, ты даже не представляешь, насколько. После этого Лука окончательно смутился и сбился с мысли, будто услышал случайно эту оглушительную мысль, шально мелькнувшую в голове Альберто, хотя он точно не произносил её вслух. — А тебе было бы неприятно в такой ситуации? — продолжает равнодушно, в душе почти отчаянно, отбиваться он, сохраняя нейтральное выражение лица. — Да нет же! — экспрессивно восклицает Лука, и он снова весь дёргается от эмоций, а его пальцы на секунду сжимают пряди Альберто почти сильно, и, боже. Он зажмуривается, ошарашенный этой блиц-атакой. Это ни разу не больно, скорее наоборот, и уже знакомо-незнакомое ощущения катится снова вниз по спине, и он просто не может этому сопротивляться… Лука отдёргивает от него свою руку почти панически, и его глаза становятся почти комично круглыми, как в мультике. Теперь у него дрожит даже голос, когда он говорит: — Я заметил, что ты обычно не очень любишь прикосновения, никому не позволяешь так делать... Кроме меня, да? Почему? Потому что я иногда брежу наяву тем, как ты мог бы опираться мне на плечо, держать меня за руку, гладить по щеке... Потому что это настоящее помешательство, которое Альберто не может оправдать или объяснить. Потому что ему просто хочется больше прикосновений от Луки, его полного внимания и времени. Даже если это глупо и неисполнимо. Хотеться от этого меньше не начинает. Скорее, всё становится только хуже. А связных слов, чтобы описать всё это, до сих пор не находится. Альберто разворачивается удобнее, но не находит в себе сил подняться и только взмахивает рукой, когда мысленно убеждается, что словами он точно ни за что в жизни это не выразит. Нужные фразы точно не найдутся, и поэтому выход, как всегда, только один — действие. — Мне неудобно будет встать, не мог бы ты... — Хм? Лука непонимающе вскидывает брови, потому что это не похоже на ответ на его вопрос, но — снова это — всё же понимает посыл невнятной просьбы друга на какой-то непостижимой их общей волне. Всё ещё пребывая в слегка недоверчивой неопределённости он всё же откладывает многострадальную книгу подальше, садится слегка по-другому, а потом и вовсе склоняется над лежащим Альберто, чтобы разобраться наконец, в чём дело. Слишком далеко. Альберто просто запрещает себе думать над происходящим, над тем, что хочет сейчас сделать. Просто сделать — а все мысли и сожаления будут потом. В следующую секунду он легко закидывает руку Луке через шею и осторожно тянет вниз, ближе к себе. Возможно, всё же делает это слишком быстро и несдержанно, потому что Лука от неожиданности глухо ухает и едва успевает выставить одну руку чуть в стороне от головы Альберто, чтобы не упасть. А тот специально не доводит движение до конца, оставляет немного пространства между ними. Изумлённый Лука замирает в считанных сантиметрах от его лица, нависает сверху, пытаясь сориентироваться в пространстве и ситуации. А Альберто уже убирает свою руку с его шеи, совсем. И просто напряжённо дышит, смотрит, ждёт. Даёт свободу решить, выбрать ему самому, что делать дальше, потому что он никогда не стал бы заставлять Луку идти на то, что он не хочет, к чему он не готов. Теперь точно никогда. Бруно в голове молчит уже сам, его даже не надо затыкать. Альберто с удивлением находит причину. Лука сверху, и именно так, под ним, предельно близко, окружённый им со всех сторон, Альберто чувствует себя как никогда прежде в безопасности, защищённым и спокойным. Это настолько всепоглощающее чувство покоя, что он даже не думает о том, что будет, если прямо сейчас Лука вдруг в ужасе отшатнётся и примется виновато и, что самое страшное, искренне до боли в сердце извиняться из противоположного угла комнаты. Альберто ждёт. Лука не отшатывается. Кажется, даже наоборот — ещё немного приближается, и его цепкий взгляд, снова обретший понимание и осознанность, скользит по лицу Альберто хаотично, без всякой системы. Лоб, глаза, нос, губы, снова глаза. И снова губы. Уже пристально, не отрываясь. Наперевес со сбившимся дыханием и бешеным пульсом жилки на шее, которую так хочется попробовать на вкус. И немой вопрос, когда они снова сталкиваются взглядом глаза в глаза. И такой же немой, но такой же громкий ответ новым прикосновением самых кончиков пальцев к щеке. Потому что Луку единственного из всех хочется касаться самому Альберто. Не только руками, но теперь ещё и губами, когда он наверняка узнал, насколько это оглушающе приятно, до дрожи великолепно и... просто идеально.